Уильям Аутвейт. РЕАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНАЯ НАУКА* - СОЦИО-ЛОГОС - Неизвестен - Философия как наука - Философия на vuzlib.su
Тексты книг принадлежат их авторам и размещены для ознакомления Кол-во книг: 64

Разделы

Философия как наука
Философы и их философия
Сочинения и рассказы
Синергетика
Философия и социология
Философия права
Философия политики

  • Статьи

  • Уильям Аутвейт. РЕАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНАЯ НАУКА*

    *© William О u t h w a i t e. Realism and Social Science. PP. 45—60//2 d e m. New Philosophies of Social Science. L.: Macmillan Education, 1987.

    Каковы импликации очерченного в предыдущей главе подхода для практики социального исследования? Ответ на этот вопрос мы можем начать с обзора некоторых уже упомянутых реалистских принципов. В сфере онтологии у нас имеется:

    1. Различение между транзитивными и нетранзитивными объектами науки: между нашими понятиями, моделями etc. и реальными сущностями, отношениями и так далее, что составляет природ-ный и социальный мир.

    2. Дальнейшее расслоение реальности на сферы реального, актуаль­ного и эмпирического. Последнее находится в неоднозначном (contingent) отношении к первым двум; существовать (для сущ­ности, структуры или события) не значит быть воспринимаемым.

    3. Понимание каузальных отношений как тенденций, основой ко­торых являются взаимодействия порождающих механизмов; эти взаимодействия могут вызвать или не вызвать события, которые в свою очередь могут или не могут наблюдаться.

    4. В дополнение к этим трем онтологическим утверждениям и в связи с первым из них у нас имеется неприятие и эмпиризма и рассмотренного выше конвенционализма. Практическим выра­жением этой эпистемологической позиции является понятие реального определения. Реальные определения, которые важны и для реалистской, и для рационалистической философии науки, не суть ни резюмирование существующего обычного словоупот­ребления, ни соглашения о том, что какой-то термин мы должны использовать каким-то определенным образом. Хотя они, ко­нечно, выражены в словах, они суть утверждения об элементарной (basic) природе некоторой сущности или структуры. Таким образом, реальным определением воды было бы то, что ее моле­кулы состоят из двух атомов водорода и одного атома кислорода. Это открытие людей касательно воды получает выражение как ее свойство по определению.

    5. Наконец, а также в связи с тем, что выше было сказано в пункте 3, реалистское понимание объяснения предполагает посту-лирование объяснительных механизмов и попытку продемонстри­ровать их существование.

    Рассматривая импликации этих принципов для социальных наук, важно помнить о различении между философской и научной онтологией. Философская онтология того рода, что обрисована здесь, не говорит нам, каковы именно те структуры, сущности и механизмы, которые составляют мир; это — предмет отдельных наук. Например, в случае социальных наук реалистская метатеория сама по себе не даст нам возможности сделать выбор между концепцией, которая ограничивает себя изучением индивидуальных действий, и концепцией, которая формулирует свои объяснения в терминах более крупных социальных структур.

    И тогда нам в первую очередь нужно спросить, какое понимание (account) социальной реальности исключило бы реалистскую про­грамму очерченного выше вида? Вообще говоря, реализм окажется неприложим, если:

    (а)  нет нетранзитивных объектов социальной науки, нет объектов, поддающихся реальному определению и

    (б)  нет ничего, что может быть объяснено в терминах порождаю­щих механизмов.

    Рассмотрим сначала пункт (а). Нетранзитивность, напомним, озна­чает, по существу, что «вещи наличествуют и действуют независи­мо от наших описаний»1, где «наши» относится к человеческим существам вообще. Кажется, совершенно ясно, что этот принцип нуждается в модификации в случае человеческих действий и со­циальных структур, где понятия (conceptions) действующего не суть нечто внешнее описываемым фактам, но составляют по мень­шей мере часть реальности этих фактов. Например, ссора не может быть адекватно описана без ссылки на восприятие участниками их ситуации как ситуации враждебности. Если они не воспринимают ситуацию таким образом, они просто симулируют ссору. Иными словами, для участников ссора «концептуально зависима» так, как этого не бывает в случаях столкновения двух астероидов или двух субатомных частиц.

    Однако эта концептуальная зависимость социальных феноме­нов не исключает их нетранзитивности. Первая мировая война или китайско-советская распря в конце 50-х как таковые имеют место независимо от того, что я пишу о них сегодня. Анти-реалисту требуется более радикальный аргумент, который отрицает, что в та­ких делах можно сделать поддающиеся обоснованию утверждения (any fact of the matter about such matters). Самый убедительный способ такой аргументации — сказать что-нибудь вроде:

    1) социальные ситуации не существуют независимо от способа, ка­ким они интерпретируются включенными в них людьми или внешними наблюдателями;

    2)  такие интерпретации по существу произвольны.

    Конечно, этот аргумент в принципе не отличается от радикаль­ного конвенционализма применительно к природному миру. Но в объяснении нуждается как раз его явно большая убедительность в качестве описания социального. Возьмем три утверждения отно­сительно «общества».

    1. Общество ненаблюдаемо.

    2. Общество имеет теоретический характер (is theoretical).

    3. Любое утверждение относительно общества стоит одно другого.

    Первое утверждение, несомненно, должно быть принято. Ко­нечно, мы можем изучать национальное сообщество или группу, наблюдая происходящее, задавая вопросы etc., но тут нет ничего подобного наблюдению общества как такового. Границы француз­ского общества не суть государственные границы Франции не только потому, что Франция еще где-то в мире располагает территориями и влиянием, но потому, что «французское общество» — это теорети­ческое понятие, причем «теоретическое» означает нечто большее, чем только ненаблюдаемое. Это можно лучше всего проиллюстри­ровать, обратившись к истории термина «общество» и различным способам его применения, начиная, примерно, с XVIII в.

    Иными словами, говорить о скоплении людей — в одной или более географических областях, с разнообразными формами ма­териального оснащения etc. — как об «обществе» значит вступить в особую языковую игру, в которой разрешаются одни теоретичес­кие ходы и не разрешаются другие, и в частности вводится элемент абстракции.

    В настоящее время в эмпиризме есть остаточный элемент ис­тинности, состоящий в том, что применение абстрактных или тео­ретических терминов должно быть узаконено таким образом, какой не требуется для вокабулярия «низшего уровня». Например, сов­ременное понятие общества должно быть втиснуто в часть концеп­туального пространства, занятого более ранним и несколько более конкретным термином «государство»2. Существовавшее вначале соп­ротивление введению этого термина было совершенно очевидно политическим: «общество» считалось как-то связанным с третьим сословием и потенциально угрожающим государству. В наше время эта политическая враждебность к понятию общества в большинстве случаев принимает форму индивидуализма: «индивид и общество». Но этот этический или политический индивидуализм является лишь одним из аспектов подхода, самым острым теоретическим инстру­ментом которого является редукционистский тезис о «методоло­гическом индивидуализме». Высказывается претензия, что болтовня об обществе, или о социальном целом вообще — всего лишь сте­нографическая или суммарная запись (redescription) того, что в ко­нечном счете должно описываться и объясняться в терминах ин­дивидуального действия. Как сформулировал Д. С. Милль, «законы феноменов общества не суть и не могут быть ничем иным, кроме как действиями и страстями человеческих существ, соединенных вместе в общественное состояние»3.

    Но можем ли мы действительно обойтись без понятия общества? Как мы видели, наиболее предпочитаемой альтернативой является онтология индивидуальных лиц и их действий, и тут социальные структуры суть по отношению к ним просто суммарные, метафо­рические вторичные описания (redescriptions). Выгода состоит в том, что критерии идентичности людей непроблематически задают­ся их телами, которые почти всегда явно отличны от других тел. Оказывается, однако, что это продвигает нас не весьма далеко, так как более интересны те человеческие действия, которые предпо­лагают сеть социальных отношений. И если эти социальные отно­шения являются непременным условием индивидуальных действий, то странно, видимо, было бы мыслить их как нечто сколько-нибудь менее реальное, чем эти действия.

    Что правильно, конечно, так это то, что мы точно не знаем, как эти отношения характеризовать, и что наши характеристики окажутся пробными, соотнесенными с частными целями объяснения и так далее. Но это не означает, что какая-то совокупность реальных социальных отношений не является необходимым усло­вием для всех, исключая самые банальные, человеческих действий. Ковырять в носу я могу вполне самостоятельно, но я не могу полу­чить по чеку деньги, писать книги или объявлять войну безотноси­тельно к существованию и действиям других людей.

    В объяснении же нуждается то, почему в нашем обществе большинство людей примет на веру любое конфиденциально выска­занное утверждение, скажем, о структуре ДНК, но скептически от­несется к утверждению о социальной структуре современной Бри­тании, — и почему они правы, поступая так. Сказать, что биохи­мия — наука «зрелая», а социология — нет, значит очень мало помочь делу. Ссылки на точность измерения тоже бьют несколько мимо цели. Проблема состоит не в том, что мы не можем в общест­венных науках произвести точные измерения, но в том, что мы не уверены, какой цели они служат, поскольку интересующие объясни­тельные структуры и даже их explananda кажутся безнадежно не­ясными.

    Может показаться, что такого рода соображения имеют целью конвенционалистское понимание социальных наук, где все их важ­ные термины окружены паническими кавычками, а все их утвержде­ния предварены имплицитным «все происходит, как если бы»4. Но это значит слишком сильно уступить скептикам. Имеется ряд фено­менов, таких, как тенденция социальной позиции родителей оказы­вать влияние на успехи детей в учебе, феноменов, столь реальных и всеобщих, как и можно было бы разумным образом ожидать, хотя, конечно, нам еще требуется исследовать механизм, их производя­щий. Тот факт, что процессы интерпретации лежат в основе всех этих терминов, как и наших постулированных объяснений связи между ними, не исключает реалистического истолкования этих тео­рий. Вместо этого, как я буду доказывать в этой главе ниже, отсюда напрашивается вывод, что общественные науки более тесно связаны с мышлением на основе здравого смысла, чем естественные науки; они не столько сообщают радикально новое знание, сколько дают более адекватные формулировки наших интуиции относительно со­циальных обстояний (affairs).

    [Здесь в книге после стр. 144 сразу идет стр. 161. - прим. OCR]

    методологии может оказаться неуместной. И все же любая адек­ватная социальная теория безусловно должна быть чувствительной к нашей интуиции в том, например, что при написании этой книги я менее ограничен в своих действиях, чем некто, вынужденный работать под дулом пистолета.

    Первый шаг к этому — признать то, что Гидденс называет «дуальностью структуры»: «Структуры следует концептуализиро­вать не просто как налагающие ограничения на человеческую деятельность, но как обеспечивающие ее возможность... В принципе всегда можно изучать структуры на основе их структурации как ряда воспроизводимых практических обычаев. Исследовать струк-турацию практики — значит объяснять, как структуры формируют­ся благодаря действию и, обратно, как действие оформляется струк­турно» 8. Более конкретно, это требует признания, «что понятие действия логически связано с понятием власти, если последнюю истолковать в широком смысле как способность добиваться ре­зультатов» 9. Гидденс предлагает анализировать власть, исходя из категории «ресурсов»: «Действующие субъекты черпают ресурсы в производстве взаимодействия, но эти ресурсы выступают как структуры господства. Ресурсы — это средства, с помощью кото­рых используют власть в обычном сложившемся порядке социаль­ного действия; но одновременно они суть структурные элементы социальных систем, возобновляемые в ходе социального взаимо­действия. Социальные системы складываются как упорядоченные виды практики, воспроизводимые во времени и пространстве, во власти и пространстве; тем самым власть в социальных системах можно трактовать как явление, требующее воспроизводимых отно­шений автономии и зависимости в социальном взаимодействии» (там же).

    Здесь налицо по виду обещающая попытка заново переосмыс­лить в понятиях отношения между действием и структурой в социальной жизни 10. Как могла бы реалистская метатеория опе­реться на этот и другие теоретические подходы? Как я доказывал на протяжении всей книги и особенно в гл. 3, было бы ошибкой прямо переходить от метатеории к субстантивной, предметной теории, выдавая фальшивую метатеоретическую гарантию для кон­кретной формы теории. Но в то же время реалистская позиция явно повышает опасность в противопоставлении структуры и дея­тельности. Настаивая на реалистском толковании теории, можно усилить искушение свести одну к другой.

    Сведение деятельности к структуре или деятелей к «носителям» структурных свойств правильно отождествляли с центральной проблемой в переформулировке марксизма Альтюссером, но Джон Урри в ряде текстов предполагал, что, возможно, эта опасность внутренне присуща реалистскому истолкованию марксизма или, в том же отношении, всякой другой социальной теории .В марксизме производство и присвоение прибавочной стоимости толкуется как скрытый механизм, который «создает цены, заработки, доходы, прибыль, ренту и т. п. феноменальные формы. Однако такая концепция проблематична в двух отношениях. Во-первых, она может приводить к взгляду на такие общества как на характеризуемые некоей «выраженной совокупностью» свойств, все аспекты или эле­менты которой — просто феноменальные формы определенной внутренней сущности или механизма. И, во-вторых, она не дает точного описания тех видов практики, в которые должны включить­ся индивиды, чтобы с необходимостью породить эти феноменальные формы. Многие аспекты капиталистического общества не являются непосредственным выражением его центрального механизма. Они — результат тех форм социальной практики и борьбы, кото­рыми вынуждены заниматься самостоятельные субъекты» 12.

    Все это реальные недостатки, но они кажутся мне недостат­ками марксизма13 и, более точно, определенных современных интерпретаций его, особенно западногерманскими «логиками ка­питала» (которые, насколько я знаю, не в восторге от реализма), а не дефектами, внутренне присущими реалистской метатеории как таковой. Лекарство против этих недостатков отчасти содержит­ся в собственном, не менее реалистском анализе тем же Урри «социального пространства (в котором складываются и воспроиз­водятся конкретные субъективности), различных форм и эффек­тивности социальной борьбы, характера государства» 14.

    Противоположная тенденция растворять структуры в действии и взаимодействии может показаться более естественным следстви­ем реалистской позиции. Реализм в естественных науках часто опирался на предполагаемую реальность сущностей, постулирован­ных научными теориями, а не на истинность самих теорий. Теории электрона приходят и уходят, но мы знаем об электронах слишком много и слишком хорошо умеем управлять ими, чтобы сомневаться в их реальности. Говоря словами Яна Хакинга, «если вы можете рассеивать их, то они реальны» 15. Но в самом ли деле мы хотим сказать подобное о таких «сущностях», как протестантская эко­номическая жизнь, «habitus» Бурдье, бессознательное Фрейда и т. д.? Не следует ли говорить, вместе с Ромом Харре, о социетальных символах?

    Согласно взгляду, который я намерен защищать, общество и институты внутри него не должны восприниматься как независимо существующие реалии, о которых мы порождаем символы. Скорее они сами — символы, которые мы описываем при объяснении определенных проблемных ситуаций. Так, понятие тред-юниона или университета следует трактовать как теоретическое понятие, оправдываемое его объяснительной силой, а не как описательное понятие, оправдываемое его соответствием независимой реально­сти. Формы социального и естественнонаучного объяснений оди­наковые, но их онтологические предпосылки и метафизические структуры совершенно разные. За символами действительности, которые придуманы в целях объяснения в естественных науках, кроется реальный мир действенных вещей; но за символами, приду­манными для объяснения социальных взаимодействий посредством социальных действий, не лежит ничего, кроме самих действователей, их приспособительного поведения и их идей» 16. Так, по Харре,  классовая теория «описывает популярный образ или символ. Эхо не теория, которая описывает независимую реальность. Она создает базу для обширного ряда объяснений, в категориях которых можно сделать общепонятными разнообразные несходства между людьми... И, по моему убеждению, классы существуют лишь по­стольку, поскольку их мыслят существующими, и функция такого понятия — обеспечивать стандартное, готовое, легко принимаемое объяснение для понимания того, что случилось само собой»17.

    Проблема этой линии аргументации в том, что если термины «объяснение», «общепонятное», «лекго принимаемое» — все не от­носятся к чему-то большему, чем полагают в данном сообществе, то нам понадобятся критерии для опознания «хорошего объясне­ния», а это в свою очередь потребует некоей концепции реальности, которая (большей частью) независима от способа, каким мы воспринимаем и объясняем ее. Как я показал в гл. 3, Харре прав, отстаивая: (1) базисную роль индивидуальных социальных действий и (2) открытый, незаконченный характер теоретического объясне­ния в общественных науках. Но это не значит, что все ненаивные объяснения должны осуществляться на основе конкретных дейст­вий или что в социальной сфере «все сойдет» за процесс созидания символов. Первое положение Харре, видимо, удовлетворяет форму­лировке Бхаскара, что «социальные структуры, в отличие от природ­ных, не существуют независимо от видов деятельности, которые они контролируют ... [и] ... от понимания субъектами того, что они делают»18. В действительности эта формулировка может слишком далеко завести по пути редуцирования структур. Мы вынуждены прибегать к мнимофактическим ссылкам на действие. Сказать, что я занимаю некую позицию силы, может означать или что я реально применяю силу, или что я мог бы так действовать, если б выбрал это.

    Второе положение, относительно открытого характера социаль­ной теории, я подробно обсуждал в гл. 2. Направить это обсужде­ние в русло учения реализма о сущностях значило бы, я думаю, допустить ошибку неуместной конкретности. Ясно, что сущности, постулированные обществоведением, отличны от сущностей, посту­лированных естествознанием, но главный интерес не в этом, а скорее в универсальных различиях между теоретизированиями в Двух областях и, в частности, в гораздо меньшей способности социальной теории к открытию. Отказаться от притязания, что социальная наука когда-нибудь сможет обеспечить «того же рода чувственную ясность и объяснительную мощь, уже достигнутую науками о природе»19, не значит отрицать всякую объяснительную способность у социальной теории. Это не обязывает нас также говорить вместе с Бурдье, будто всем объяснительным высказыва­ниям в общественных науках надо предпосылать ограничительную оговорку, что «всё происходит, как если бы...»20.

    Краткое обсуждение теории действия и методологического ин-Дивидуализма может помочь нам прояснить эти темы. Основные усилия реалистской критики позитивистской и неокантианской метатеории направлены против их тенденции сводить онтологию к гносеологии и обе, в конечном счете, к методологии. Мне кажется, однако, что раз мы правильно поняли категории онто­логических отношений между действием и структурой согласно линиям, намеченным гидденсовскои концепцией «дуальности струк­туры» и «трансформационной моделью социальной деятельности» Бхаскара, то мы сможем увидеть проблемы редукции в теории действия и методологическом индивидуализме в надлежащем свете, а именно как методологические вопросы о целесообразных уровнях абстракции, осуществляемых в каждом отдельном случае практи­ками исследовательского процесса. Другими словами, если верно, что система отнесения к категории действия — это «попросту подход, более глубоко и точно проникающий в суть того, каким образом общество существует только в индивидах, находящихся в определенных социальных отношениях» 21, то это не потому, что структуры не реальны и только теория действия имеет законную опору в базисной персоналистской онтологии Стросона22, но потому, что для определенных целей это подходящий уровень абстракции, на котором можно работать.

    Данное онтологическое взаимоотношение между структурой и действием не есть только дело методологии, но эти два измерения — методология и онтология — могут и должны быть аналитически разведены. Методологический индивидуализм следует рассматри­вать просто как метод целесообразный в одних контекстах и неуместный в других; путаница возникает, когда индивидуалисты пытаются идти дальше и фундировать свою методологическую прог­рамму в эмпирической реалистской онтологии, о чем сигнализируют такие термины, как «базис», «объяснение на твердой фактической основе» и т. п. (Проявление этой путаницы — идеологическое клеймо, будто всякий, кто возражает методологическому индивиду­ализму, приговорен к презрению как проводник идей, логически ведущих к созданию концентрационных лагерей.) Содержательные проблемы индивидуализма, противопоставляемого холизму, имеют чрезвычайно широкий разброс и не могут быть затронуты здесь, но важно остановить эту тенденцию смешивать методологию и философию. Недавно в своей превосходной книге Сюзан Джеймс показала, что методологическое противопоставление индивидуа­лизма холизму нужно освободить от логически непоследовательно­го философского спора о возможности сведения высказываний о социальных структурах к высказываниям об индивидах. Согласно Джеймс, оставить аргументацию на этом уровне — значит пренеб­речь разнообразием социальных теорий и различными интеллек­туальными (объяснительными) интересами, которые они предназна­чены удовлетворять.

    «Сосредоточиваясь на идее редукции, традиционный спор про­пускает более глубокое и важное разделение: холизм и индивидуа­лизм основаны на соперничающих воззрениях на природу индиви­дов, каждое из которых дает начало отличительной программе, как объяснять социальный мир. В свете этой интуиции проблему можно увидеть по-новому. Вместо того, чтобы заниматься разнооб­разными критериями сводимости теорий, изучают отношения меж­ду собой и сравнительную силу двух родов причинного анализа: с одной стороны, того, который апеллирует к свойствам социальных целостностей, дабы объяснить черты индивидов, а с другой — того, который стремится объяснять характеристики социальных целост­ностей как результат индивидуальных черт» 23.

    Таким образом, Джеймс показывает, что спор между холизмом и индивидуализмом — это «спор между равными партнерами», ру­ководимыми разными интересами, с которыми они подходят к данному предмету. Поэтому, даже когда однодумный редукционизм, с одной стороны, и идеологическая подозрительность, с другой, исключены из обсуждения, остаются причины для неудовлетворен­ности «индивидуалистов» объяснениями в категориях социальных целостностей — безразлично, видят ли они их как образования, содержащие незаконную реификацию абстрактных сущностей или просто как неполные объяснения. Холисты, наоборот, остаются неудовлетворенными объяснениями, которые подчеркивают значе­ние автономного выбора, делаемого индивидами, доказывая, что этот выбор причинно маловажен и что истинно важны структурные давления, формирующие действия индивидов, кем бы они ни были.

    Здесь не место анализировать в деталях, как и чем соперни­чающие полярные подходы, холизм и методологический индивидуа­лизм, привлекают конкретных социальных теоретиков либо в общем, либо в специальном плане. Формы индивидуалистских и холистских объяснений слишком разнообразны, чтобы допустить какой-либо простой принцип классификации. Я полагаю очевидным, что индивидуалистские формы объяснения надо оценивать по их достоинствам, а не по какому-то общему редукционистскому тезису, укорененному в эмпирической онтологии. Ясно, что человеческие индивидуальности имеют в социальной теории особый онтологичес­кий статус. Это четко формулирует Барри Хиндес: «Человеческие индивидуальности могут и не быть главными определяющими субъ­ектами общественной жизни, но они — единственные действовате­ли, чьи действия не требуют действий других субъектов постоянно»24. Надо признать как факт, что структурные понятия вроде «клас­са» — понятия «теоретические» и открытые для обсуждения. Но из этого не следует ничего особенного для подтверждения их «первичности» в объяснении. Многие из наиболее интересных объяснений в истории и общественных науках, если они вообще возможны, вынуждены принимать холистскую форму в том смысле, что настаивание на индивидуалистской редукции может показаться невыносимо искусственным. Объяснять вековое падение стоимости Фунта стерлингов исходя из индивидуальных решений маклеров, «Роводящих операции с иностранной валютой, — все равно что «тонко» объяснять сырой август в Англии, вычерчивая траектории Дождевых капель. (И наоборот, там, где, как это часто случается в обычной экономической теории, имеются отсылки к «типическому» индивиду, можно сомневаться, есть ли это действительно инди­видуалистская форма объяснения в любом серьезном смысле 25. Возьмем другой пример, который я уже кое-где использовал-дискриминация при найме на работу — это, в конечном счете результат индивидуальных или коллективных решений принять, уволить, продвинуть и т. д. Было бы интересно исследовать, почему отдельные работодатели, возможно, предпочтут претендентов из белых мужчин среднего класса черным женщинам из рабочего класса, обладающим равной квалификацией. Но такое исследование не скажет нам ничего интересного о более глубоких систематичес­ких процессах дискриминации, действующих через механизмы системы образования, якобы открытой для всех. Можно, конечно, подробно проанализировать сами эти процессы, но с точки зрения исследования дискриминации в сфере труда они действуют как основополагающие структурные условия, которые нельзя убрать из объяснения.

    Здесь существенно то, что общественные науки требуют мно­жественности методологических подходов не меньше, чем естест­венные. О достоинствах этих подходов можно судить только по практике наук и по степени, в какой они, на взгляд обществоведов и публики, обогащают наше понимание социального мира. По­следняя истина антинатуралистских концепций общественных наук состоит в признании того, что они неизбежно связаны с нашим ненаучным мышлением об и действованием в человеческом общест­ве, членами которого мы являемся. Признание этого устанавливает неустранимые пределы редукционистским сциентистским теориям социального, которые сглаживают различия между социальными и несоциальными системами. Наиболее социологичные теории всегда сознавали это, но большим достижением последних двух десятиле­тий было, я думаю, обострение этого сознания благодаря влиянию аналитической философии языка в Англии и герменевтики с Евро­пейского континента. Теперь пришло время, по-моему, строить на этих интуициях в направлениях, которые проложили Хабермас, Бурдье, Гидденс и др. И мне кажется, что реалистская философия науки и умеренный, или критический, натурализм обеспечивают наилучшие метатеоретические координаты для дальнейшего раз­вития.

    Сказать так — не значит утверждать, будто ничему нельзя научиться от социальных теорий, которые радикально антинатура­листичны или отвергают реалистскую метатеорию как ложную или неподходящую. В естественных науках метатеоретическая оснастка конкретной теории действительно будет часто оказываться не имеющей отношения к ее объясняющей способности и главному интересу ее умозаключений, почему исследование этих метатеории можно без опаски оставить историкам идей. Однако философская метатеория часто имеет существенные последствия. В гл. 6 я попытался показать некоторые из этих последствий для класси­ческой социологии. Едва ли можно отрицать влияние позитивизма позднейшее развитие социологии и других общественных наук, в экономике можно продемонстрировать поддержку позитивистским конвенционализмом 26 со всеми его несомненными приметами неоклассической теории, противопоставляемой классической или марксистской альтернативе. Позитивистские предпосылки были осо­бенно сильны также в психологии, поставляя плохие, с реалистской точки зрения, доводы для опровержения психоаналитической теории27. Позитивистское влияние крайне переменчиво: от сильного в политологии и лингвистике28 до гораздо более слабого в социаль­ной антропологии. История, как я доказывал в гл. 1, в целом избежала прямого влияния позитивистских теорий объяснения, но она остается отчасти в плену эмпирической подозрительности ко всяким формам теории и фетишизации первичных источников.

    Возможно было бы лучше обойтись без таких реалистских форм теории, как Марксова политэкономия, психоанализ Фрейда, линг­вистика Хомского и т. д., но важно, чтобы их не отбрасывали без суда на основании философской догмы, особенно такой, которая несколько потускнела в глазах самой философии. Пока эти темы вновь переоткрывают преимущественно недавними реалистскими разработками, вроде упомянутых в предыдущих абзацах, положи­тельные влияния философской среды, вдохновляемой реалистскими, а не позитивистскими принципами, будут медленно проявляться и трудно распознаваться с нужной точностью, но, по-моему, от этого они не станут менее реальными29.

    Вышеизложенная дискуссия снова ставит вопрос о взаимоотно­шениях между философией и общественными науками. Предыду­щие главы должны были убедить читателя, что эти взаимоотноше­ния и очень тесны и чрезвычайно разнообразны. Как я подчеркнул вначале, одну из особенностей «нового реализма» составляет необычайно тесная взаимосвязь между философией и социологи­ческой проблематикой. Это сочетание философии и социальной теории было воспринято как интересное и своевременное, поскольку оно вышло на сцену после продолжительного периода теорети­ческой (и растущей метатеоретической) неопределенности в социо­логии и в гораздо меньшей степени в других общественных науках. Открытость по отношению к философии была, конечно, только частью общего спора о междисциплинарных границах, но интересно здесь то, как продвигалась социология в сферы философии науки, философии языка в некоторых случаях, прямо назад к досократикам. По чьей-то «пифийской» фразе, бри­танской социологической теории грозило исчезновение в тени Витгенштейна. Среди этого взрыва работ в пограничных областях между философией и общественными науками легко потерять из виду более скрытые, но не менее мощные философские влияния на предшествующие поколения обществоведов, где сила позити­вистского согласия заключалась в его умении клеймить альтер­нативные философские системы как безнадежно старомодные.

    Некоторые критики реалистской философии науки обвиняли ее в сходных тоталитарных поползновениях, особенно когда эта философия порождает натуралистические предписания для общест­венных наук 30. Однако, как я доказывал на протяжении этой книги, притязания реализма не в том, чтобы любая конкретная наука в ее теперешнем виде действительно отразила бы объектив­ные структуры природной или социальной реальности, но просто в том, что он осмысленно и прагматически полезно полагает существование таких структур как возможных объектов научного описания. И еще раз: сходство реализма с прагматизмом и его сопротивление более предписывающим, нормативным философским теориям проявляется в отстаивании им положения, что выбирать между альтернативными описаниями — это, в основном, дело отдельных наук и, в меняющейся степени, непрофессиональной пуб­лики.

    Последнее ограничение важно, так как реализм вовсе не обязан льстиво возводить существующие специальные науки в ранг ве­щественных социальных и интеллектуальных форм в большей мере, чем конкретные теории и методы внутри этих наук. Притязания реализма слабее, но нам важно, что онтологические обязательства, будь то со стороны общих гносеологии или специальных научных теорий, неизбежны и должны рассматриваться серьезно. Именно в этом смысле, мне кажется, прав Бхаскар, провозглашая, что реализм есть философия для науки, включая общественные науки. Тут есть неизбывное политическое обязательство перед общим проектом современной науки расширить и очистить наше знание природного и социального мира. Если, как кажется все более вероятным, конечным следствием некоторых элементов этого проек­та будет угасание человеческой жизни и вымирание большей части животного мира на нашей планете, то, конечно, сей проект раскроет себя как абсолютная катастрофа. Но что еще можем мы сделать? Несмотря на всю свою элитарность и политическую безответственность, на весь свой консерватизм, современная наука, понятая как систематическое исследование и интеллектуальная основа политики, — единственный путь, дающий надежду на пони­мание развития наших обществ и возможность сохранять влияние на него.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.