Страница 9 - Феноменологическая социология знания - Е. Д. Руткевич - Философия как наука - Философия на vuzlib.su
Тексты книг принадлежат их авторам и размещены для ознакомления Кол-во книг: 64

Разделы

Философия как наука
Философы и их философия
Сочинения и рассказы
Синергетика
Философия и социология
Философия права
Философия политики

  • Статьи

  • style='margin-left:0cm'>3. Теория капитализма П. Бергера

          Итогом теоретических исканий последних 15 лет стала книга Бергера “Капиталистическая рево­люция” (1986). В последние годы Бергер является директором влиятельного “Института изучения экономической культуры” Бостонского универси­тета. На этот пост пришел уже не либеральный со­циолог, а один из виднейших теоретиков американ­ского неоконсерватизма. Теоретические взгляды менялись вместе с политическими убеждениями. Его переход от либерализма к консерватизму, зна­меновавший собой явный сдвиг “вправо”, совер­шался постепенно. Уже в конце 60-х — начале 70-х годов, усмотрев в движении “новых левых” опасность для существующих в Америке устоев, он вы­ступил с критикой леворадикальной интеллиген­ции, получившей обобщенное выражение в статье “Социалистический миф” (1976) , где он отвер­гает не только крайности “новой левой”, но и вообще критику основ капиталистического общества. Он считает, что социальные структуры следует сохра­нить в неприкосновенности, а радикализм и либе­рализм подвергает серьезной критике, поскольку и тот, и другой показали несостоятельность в реше­нии проблем американского общества. Само возни­кновение неоконсерватизма было, по его мнению, реакцией на неудачи и промахи либеральной демок­ратии.

         Бергер полагает, что современный консерватизм парадоксален в двойном смысле. Во-первых, это па­радокс “антилиберального консерватизма в либе­ральном обществе”. Америка всегда была либераль­ным обществом, поскольку в основе его лежат “ин­ституциональные артефакты буржуазии” (в виде от­крытой классовой системы, капиталистической экономики и демократической политики), бывшие историческими институциональными воплощени­ями либерализма. Первый парадокс заключается в следующем: “...если консерватизм и имеет какое-то коренное значение, то это стремление сохранить су­ществующий порядок вещей. Но существующий порядок вещей в Америке глубоко либерален как институционально, так и идеологически. Так что интеллектуальный консерватизм в Америке, кри­тичный по отношению к либеральной идеологии, находится в положении, когда он ратует за сохране­ние порядка, основанного на принципах, вызывающих его недовольство”. Второй парадокс он называет “парадоксом избирательного гуманизма”. В отличие от либералов и тем более “новых левых” консерваторы всегда настаивали на том, что социальный порядок должен иметь жизнеспособ­ную основу. Правда, неоконсерваторы глубоко мо­ральны, когда критикуют зверства левых режимов, но, как признает Бергер, замалчивают преступле­ния правых режимов (в Индонезии, Бразилии, Гре­ции). Социолог отвергает такой принцип примене­ния различных критериев оценки в зависимости от того, какой режим — коммунистический или анти­коммунистический — оценивается, называя его “избирательным гуманизмом”. Осуждать следует преступления как тех, так и других режимов. По мнению социолога, оба парадокса могут быть раз­решены, если различать два уровня консерватизма практический и теоретический. Себя он считает консерватором на обоих уровнях. На практическом уровне он хотел бы сохранить все существующие структуры американского общества, однако без “квазирелигиозного прославления этих структур”, характерного для либералов. Социолог считает, что можно стремиться к сохранению существующего статус-кво американского общества в качестве практической цели, необязательно разделяя весь аппарат легитимации либерализма, соответствую­щий этому обществу. Считая себя консерватором и на теоретическом уровне, Бергер говорит, что если бы ему довелось изложить свое консервативное кре­до, то он был бы изгнан отовсюду и навсегда “В мире относительности приходится смириться с тем, что мое кредо безнадежно устарело. Но из того, что мне хотелось бы сохранить Австро-Венгерскую монар­хию, не следует никакой практической альтернати­вы существующему обществу”. Консер­ватизм прагматичен, дело не в теоретических легитимациях, а в практической цели — сохранении ста­тус-кво американского общества Эта цель объеди­няет всех неоконсерваторов, будь они бывшими ли­бералами, протестантскими телепроповедниками или кем-либо еще.

         Второй парадокс может быть решен, по мнению Бергера, если припомнить, что консерватизм — это не только “вечная философия”, но и “вечный гума­низм”. “Быть консерватором, помимо всего проче­го, — значит осознавать историческое измерение человеческого состояния. Моральная полезность истории поэтому заключается в сострадании. В от­личие от энтузиастов революции и радикального изменения консерватор должен быть очень осторо­жен в отношении разрушения хрупких структур, за­щищающих жизни людей от террора и хаоса”. Консерватор скептически смотрит на все уто­пии и обещания “светлого будущего”, которые ведут к бессмысленным страданиям. Любить нужно не человечество (на манер радикалов), а человека в его конкретной индивидуальности, что, согласно Бер­геру, составляет суть истинного, а не “избиратель­ного” гуманизма.

         Подобно всем другим консерваторам, Бергер критикует неудачную политику либералов. Государ­ственно-монополистическое регулирование по кейнсианским рецептам, этатизм в целом оказались неэффективными экономически и политически. Оптимистические прогнозы либералов (“классо­вый мир”, “всеобщее благоденствие”) не оправда­лись. Правда, критика Бергером либералов не столь непримирима, как его выступление против “новых левых”. Специфику американского неокон­серватизма он видит в том, что тот восстанавливает именно классические либеральные ценности : по меркам классического европейского консерватиз­ма, пишет Бергер, современный американский кон­серватизм имеет глубокие либеральные корни... То, что сегодня называют противоборством либералов и консерваторов, является семейной ссорой в лагере либералов”.

          Это верно в том смысле, что и либералы-кейнсианцы, и неоконсерваторы стоят за сохранение су­ществующей системы. Неоконсерваторов отличает от либералов большее внимание к религиозным и моральным ценностям, авторитету государствен­ной власти (“закон и порядок”). Критика вседозволенности, моральной распущенности, наркомании, широко распространенных в американском общес­тве — в том числе и под влиянием контркультуры, — была бы вполне оправданной, если бы не была связана с защитой определенных интересов. Не оконсерваторы выступают за ограничение государ­ственного вмешательства в экономику, но имеют в виду прежде всего такое вмешательство, которое посредством прогрессивного налогообложения рас­пределяет доходы в пользу низших слоев населения Капитализм конца XX в. слишком многим отлича­ется от капитализма laissez-faire XIX в. Рыночный механизм в чистом виде давно не действует, рынок поделен крупными корпорациями, взаимосвязан­ными с государственным аппаратом. Неоконсерва­торы не возражают против вмешательства в эконо­мику, когда речь идет об интересах монополий, на­пример, с целью увеличить их конкурентоспособ­ность на мировом рынке. Уменьшение социальных фондов, резкое снижение выплат штрафов компа­ниями за загрязнение окружающей среды и т.п. ме­роприятия неоконсерваторы одобряют, хотя в данном случае речь тоже идет о государственном регу­лировании.

          В результате знакомства с “третьим миром” Бер­гер приходит к выводу о необходимости диалога с различными религиями. Это означало сдвиг “влево” по сравнению с его изначальной неоортодоксальной позицией. В то же время политические взгляды эво­люционировали “вправо”, в результате чего изме­нилось его отношение к проблемам секуляризации, модернизации, развития в “третьем мире” и передо­вых индустриальных странах. По собственному признанию Бергера, поворотным пунктом в его по­нимании процесса модернизации стало знакомство в середине 70-х годов с Японией и другими страна­ми Восточной Азии. Именно тогда он утратил “бес­пристрастность” в оценке капиталистической и со­циалистической моделей развития, став безуслов­ным противником последней.

         Основу и пафос бергеровской теории капитализ­ма составляет убеждение, что капитализм — вовсе не консервативная, а, напротив, революционная си­ла, в корне изменяющая все аспекты затронутого им общества. Для понимания революционного влия­ния этой силы на современность необходимо про­следить взаимосвязи капитализма и общества в со­временном мире, которые не устанавливаются ап­риорно, подчеркивает социолог, а выявляются на основе эмпирических данных. В духе критического рационализма Бергер говорит о том, что его выводы и утверждения — это всего лишь гипотезы, которые могут быть фальсифицированы в ходе эмпиричес­кой проверки и исторического развития, так как те­ория, которую нельзя опровергнуть, по его глубоко­му убеждению, уже не теория, а догма.

          Не претендуя на роль первооткрывателя, призна­вая заслуги Маркса, Вебера, Шумпетера, Хайека, идеи которых он в той или иной степени использует, Бергер пытается построить целостную теорию ка­питализма. Она необходима, чтобы посмотреть на современный мир как на “гигантскую лабораторию, где совершается химическая реакция процесса мо­дернизации”.

    Ключевым понятием его теории является “эко­номическая культура”, означающая, что экономи­ческие процессы должны рассматриваться не сами по себе, а в социально-политическом и культурном контекстах. Он выступает против постулирования односторонних каузальных зависимостей типа “экономика определяет культуру” или наоборот. Последовательность рассмотрения теоретических проблем у Бергера такова: сначала он определяет и очерчивает феномен капитализма в исторической перспективе, рассматривает его в контексте матери­альной жизни людей, социально-классовой страти­фикации, буржуазной демократии и культуры. За­тем переходит к анализу “восточноазиатского ин­дустриального капитализма”, который он выделяет в качестве отдельного случая капитализма. И нако­нец, “контрольным случаем”, необходимым для сравнения с “индустриальным капитализмом”, ока­зывается “индустриальный социализм”.

          Обращаясь к анализу капитализма, Бергер начи­нает с попытки обрисовать его как феномен, очер­тить его границы и показать, каков он в чистой фор­ме, вне связи с другими мирами, не имеющими ничего общего с капиталистической экономикой. И обнаруживает, что это нелегко сделать, поскольку социальная реальность воспринимается человеком во всей совокупности ее составляющих и капитализм ассоциируется и с материальным изобилием, и с развитой цивилизацией, и с динамичной соци­ально-классовой системой, и с политической де­мократией, и с различными ценностями и образца­ми культуры. Но помимо реальности капитализм — это еще и понятие, определение которого обычно уже содержит оценки. Что же такое капитализм? Прежде всего, отмечает социолог, капитализм — феномен исторический, имеющий долгую историю развития. Если термин “капитал” возникает в XII-XIII вв., то “капитализм” — относительно недавнее понятие, получившее распространение после пуб­ликации работы В. Зомбарта, и впоследствии он употреблялся как противоположность “социализ­му”. Прослеживая историю развития капиталисти­ческих отношений в Европе и принимая в основных чертах периодизацию В. Зомбарта, Бергер считает, что имеет смысл говорить о капитализме, подразу­мевая капитализм XIX в., потому что раньше сущес­твовали лишь анклавы капиталистической эконо­мики.

         Этимология слова “капитализм” указывает на некоторые ключевые моменты этого феномена; ко­рень их—в деньгах и в определенном способе орга­низации производства. Вслед за Вебером Бергер оп­ределяет капитализм как экономическую деятель­ность, ориентированную на рынок с целью получе­ния прибыли в результате рыночного обмена. А к его историческим характеристикам относит: “1) ра­циональную калькуляцию (расчет с целью получе­ния прибыли посредством бухгалтерского учета; 2) присвоение всех материальных средств производства (земли, орудий, машин) в частную собст­венность; 3) свободу рынка, не связанного феодаль­ными ограничениями; 4) рациональную техноло­гию, приводящую в движение экономическую дея­тельность; 5) рациональную правовую систему; 6) свободный труд (в отличие от различных форм рабства и крепостничества; 7) коммерциализацию экономики.

          В отличие от капитализма социализм стремится заменить производство для прибыли производст­вом для человеческой пользы. И та же современная технология будет использоваться другими эконо­мическими институтами, не связанными с рыноч­ной экономикой. С этой целью частная собствен­ность заменяется общественной, а рыночные меха­низмы — механизмом политической власти. Тра­диция в качестве экономическое критерия занима­ет здесь столь же мало места, что и при капитализме. Тем самым он хочет сказать, что и капитализм, и социализм — современные феномены. И если в до-современных обществах существовали различные экономические формы, то в современных выбор весьма ограничен: либо рыночная экономика, либо “командная” социалистическая экономика. Однако в чистой форме не существует ни той, ни другой, так как рыночные механизмы регулируются монопо­листическими корпорациями, профсоюзами, нало­говой политикой и т.д.

          А в социалистической экономике есть примеры все менее строгого контроля за предприятиями, ориентированными на рыночную прибыль, процве­тание “черного рынка”, мелкого предприниматель­ства и т.д. В некоторых социалистических странах рыночные механизмы стали частью официальной “командной” экономики. Поэтому, по мнению Бер­гера, следует говорить о континууме двух теоретических конструктов, не существующих в реальнос­ти, — в виде чистой рыночной экономики, регули­руемой лишь рыночными силами, и “командной” экономики, регулируемой политической властью. В действительности, полагает социолог, существуют лишь более или менее капиталистические страны. Например, США более капиталистическая страна, чем СССР, а Швейцария — чем Швеция. И если помнить о конструируемом характере этого конти­нуума, существовавшего до недавнего времени, тог­да можно сказать, что Бельгия — это капиталисти­ческое общество, а Болгария — социалистическое.

          Поскольку капитализм существует в определен­ном социально-политическом и культурном кон­текстах, Бергер пытается выявить взаимосвязи ка­питализма с различными социальными сферами и ведет в связи с этим полемику с марксизмом “Мар­ксистская парадигма”, по его мнению, сводит все элементы современного общества к экономике как основному причинному фактору и приписывает ка­питализму ряд негативных характеристик, кото­рые, однако, являются следствием процесса модер­низации. Его логика такова: не капитализм ведет к обострению социальных противоречий, богатству одних и нищете других, различным социальным аномиям, а модернизация как таковая. И наоборот, все положительные изменения в общественной жизни оказываются заслугой капитализма

          Каковы же преимущества капитализма. Прежде всего, полагает Бергер, капитализм способствовал росту производительных сил как ни одна другая со­циально-политическая система. Экономика, ориен­тированная на производство для рыночного обмена, создает оптимальные условия для “продуктивной способности, основанной на современной технолоспособности, основанной на современной техноло­гии”. В рыночной экономике Бергер видит универсальный механизм для поощрения че­ловеческой изобретательности, способствующей росту материального богатства.

          Подобно М Фридману — ведущему представите­лю чикагской школы, — Бергер считает, что “только в условиях свободного предпринимательства мож­но достичь политической свободы, экономической эффективности и равенства в распределении эконо­мической силы”. По сути дела, аргумента­ция Бергера есть то же самое прославление эконо­мического либерализма. Бергер ссылается также на Ф. Хайека, являющегося для него высшим автори­тетом в экономике, полагавшего, “что, если не будут восстановлены хозяйственные обычаи XVIII в., за­падный мир пойдет по ужасающему пути тоталита­ризма . Лишь беспрепятственное функционирова­ние свободного рыночного хозяйства может.. обес­печить основные свободы человека. До тех пор, пока государство будет произвольно вмешиваться в дей­ствие спонтанных хозяйственных сил, придется сталкиваться с непрерывными покушениями на свободу” Все, что нужно, — это “подчиниться дейст­вию рыночных сил, что в конечном счете приведет к решению всех проблем, поскольку лишь свобод­ная конкуренция может обеспечить эффективную координацию решений в сфере экономической дея­тельности”. Бергер использует не только экономическую теорию Ф Хайека Большой инте­рес представляет его интерпретация так называе­мой кривой Кузнеца. Согласно гипотезе С Кузнеца, по мере экономического роста неравенство в рас­пределении доходов сначала значительно увеличивается, а затем постепенно выравнивается. Индустри­альная революция во всех западных странах сопро­вождалась значительным ростом неравенства, пик которого был достигнут перед первой мировой во­йной, а затем происходит выравнивание. Эту же за­кономерность он переносит на социалистические страны Интерпретируя кривую Кузнеца, Бергер де­лает следующие выводы: 1. “По мере технологичес­кой модернизации и экономического роста нера­венство в доходах и богатстве сначала значительно возрастает, а затем значительно снижается и впос­ледствии остается на относительно стабильном уровне 2 Эти изменения, обусловленные техноло­гическими и демографическими факторами, отно­сительно независимы от формы социально-эконо­мической организации 3 Выравнивающая стадия этого процесса может быть ускорена или углублена благодаря политическому вмешательству. Однако когда это вмешательство достигает определенной степени возможны негативные последствия для экономического роста и жизненных стандартов”. Политика перераспределения доходов ве­дет не только к снижению экономической эффек­тивности, уровня жизни, но и к постепенной утрате мотиваций и интереса к увеличению производства и росту производительности труда. Кроме того, стремление ко все большему равенству в доходах может поставить под угрозу свободу индивида и тог­да придется выбирать между равенством и свободой.

          Интерпретация Бергером кривой Кузнеца вызы­вает некоторые возражения. Во-первых, довольно спорными, на наш взгляд, являются приводимые им статистические данные о том, что максимальное неравенство доходов в СССР наблюдалось в 30-е годы и годы войны, тогда как в 50-70-е годы происходило снижение неравенства. Во-вторых, хорошо известно, что неравенство в доходах в США и Вели­кобритании резко увеличилось в 80-е годы, когда были значительно снижены налоги на прибыль. Снижение неравенства не является автоматическим следствием индустриального роста, а зависит от проводимой политики. При этом речь идет не об оценке капитализма так такового, экономические успехи которого в сравнении с достижениями “раз­витого” социализма несомненны. Вопрос лишь в том, какая форма и тип капитализма предпочти­тельнее для демократического государства “всеоб­щего благоденствия”, что находит выражение в про­граммах и политике различных партий западной демократии, которые (за исключением “левых” ра­дикалов) все сходятся в том, что рыночная эконо­мика — основа благосостояния общества, а расхо­дятся в понимании форм и средств достижения бла­госостояния для большей части общества.

          Кривая Кузнеца, отражающая взаимодействие демографических экономических и технологичес­ких процессов, не может служить обоснованием не­оконсервативной идеологии. Бергер же выдвигает альтернативу “либо свобода, либо равенство”, и между ними устанавливается отношение обратной пропорциональности. Рыночный механизм сам по себе есть “рог изобилия”, выгодный для всех соци­альных страт “Укрощение” же рыночной стихии ведет к снижению уровня жизни и подвергает опас­ности политические свободы.

          Будучи революционной силой, индустриальный капитализм революционизирует и систему соци­альной стратификации, прогрессивно заменяя со­словную систему классовой, несравнимо более от­крытой, способствующей более свободному перемещению индивида из одной страты в другую. По мне­нию социолога, каждое индустриальное общество создает сходную структуру возможностей, опреде­ляемую экономическими, технологическими и де­мографическими факторами. Однако если индуст­риальный капитализм допускает, чтобы рациональ­ность этой структуры действовала относительно ав­тономно, то индустриальный социализм налагает на нее политическую и идеологическую рациональ­ность, что приводит к столкновению между ними и делает социалистические общества менее “откры­тыми”, чем общества индустриального капитализ­ма. С точки зрения человека, стремящегося под­няться вверх по “лестнице успеха”, оба типа общес­тва предоставляют ему “современные возможности игры, только индустриальный капитализм позво­ляет играть в эту игру более свободно”, поскольку в рыночной ситуации предоставляется полная свобода действий.

          Конечно, Бергер прав, когда говорит о большей открытости капиталистических обществ по сравне­нию с социалистическими. Более того, эта очкры-тость может быть сохранена лишь до тех пор, пока государство регулирует, а не регламентирует жизне­деятельность гражданского общества. Что же каса­ется возвращения к капитализму laissez-faire, то оно вряд ли возможно, и сегодняшний капитализм со­вершенно другой: рынок стал регулируемым, зна­чительно возросла роль государства в экономике и жизни гражданского общества. Капитализм эпохи laissez-faire и капитализм современный объединяет только то, что гражданское общество играет главен­ствующую роль по отношению к государству.

         Основным классовым противоречием совре­менного капитализма Бергер считает не антагонизм рабочего класса и буржуазии, а конфликт меж­ду старым средним классом (занятым в сфере про­изводства, распределения материальных благ и об­служивания) и новым средним классом (занятым в производстве и распространении символического знания). По мнению Бергера, основным антагонис­том капитализма является новый “класс знания”, включающий менеджеров, ученых, техников, пре­подавателей и т.д., поскольку именно этот новый класс заинтересован в политике перераспределения доходов, а не в наращивании темпов развития про­изводства. Этим он объясняет как движение “новых левых”, так и любую критику капитализма “слева”. Фактически Бергер признает, что интересы “техно-структуры” (Гэлбрейт) или “когнитариата” (Тоффлер) противоречат интересам владельцев частной собственности и что отстаиваемые неоконсервато­рами институты критикуются новым “классом зна­ния”, более всего угрожающего капитализму.

          К преимуществам капитализма социолог отно­сит его взаимосвязь с политическими свободами, являющимися неотъемлемой чертой современного демократического государства. Хотя современное государство возникает раньше, чем капитализм, на­ибольшего развития оно достигает по мере станов­ления и развития капитализма. Современная де­мократия была одним из исторических достижений поднимающегося капиталистического класса. Тер­мин “демократия” в данном контексте Бергер ис­пользует в узком значении — как особую систему политических институтов или, точнее, институционализированных процессов в сфере политической жизни, не рассматривая проявлений демократии в других областях и не обсуждая проблему истиннос­ти или ложности той или иной демократии. Согласно Бергеру, демократия — это политическая систе­ма, при которой правительство избирается боль­шинством голосов в результате регулярных свободных выборов, а суть ее состоит в законодательном ограничении власти правительства и разделении политической и экономической сфер влияния. Если при капитализме существуют механизмы “бегства от политической власти”, поскольку “ни одна, даже самая могущественная, корпорация не контролиру­ет экономику в целом и не обладает принудительной властью правительства”, то при социализме они практически невозможны, так как экономичес­кая деятельность включена в государственную сфе­ру и политический контроль над экономикой (ина­че говоря, “бюрократизация экономики”) достигает невиданного размаха. “Не говоря о том, что это при­водит к низкой эффективности социалистической экономики, всеохватывающая бюрократизация за­трудняет (если вообще оставляет возможность) проявление политических свобод”. На ос­новании сказанного выше Бергер делает следую­щий вывод: “Если капиталистическая экономика все в большей степени будет подвергаться государ­ственному контролю, то может наступить момент, когда демократическое правление станет невозмож­ным. Если социалистическая экономика все в боль­шей степени будет становиться открытой для ры­ночных механизмов, может наступить такой мо­мент, когда станет возможным демократическое правление”.

          В сохранении и упрочении существующих об­щественных структур и институтов и в установле­нии связи между частной и публичной сферами важную роль играют опосредующие структуры. Представляя собой одну из форм участвующей демократии, они выступают в качестве связующего звена между человеком и общественными мегаструктурами. Соседские коммуны, кооперативы, группы по интересам, клубы, церковные приходы и т.п. служат такого рода мостами между частной и публичной сферами. В проекте, разработанном Бер­гером совместно с его коллегой Р. Нейхаузом по заданию Американского индустриального институ­та социально-политических исследований, он пред­лагает политическим институтам всячески защи­щать и поощрять опосредующие структуры и ис­пользовать их там, где это возможно. Тогда человек в большей степени будет чувствовать себя “как до­ма”, а социально-политический порядок приобре­тает для него большую значимость. Опосредующие структуры выступают у Бергера средством компен­сации отрицательных последствий модернизации. Они придают смысл и моральное основание амери­канским общественным институтам и являются “школой демократии”. Человек, привыкший участ­вовать в принятии решений на уровне деревенского совета или фермерской ассоциации, приобретает навыки демократического политика. Необходимо повысить статус общин: религиозных, субкультур­ных, добровольных организаций, особенно семьи, так как в них человек обретает смысл жизни и осоз­нает свой вклад в “моральную конституцию” стра­ны. В последние годы подчеркивание индивиду­альных прав серьезно подорвало власть общин в поддержании определенных демократических цен­ностей в публичной сфере”. Возник “гипер-индивидуализм” всякого рода “богемных движе­ний”, а протестантскую этику сменила гедонисти­ческая этика, не признающая никакого рациональ­ного самоконтроля, подрывающая и производительность труда, и демократические ценности. Про­исходит разрушение общин, гарантирующих без­опасность от индивидуальной аномии — прежде всего семьи и религии. Поэтому необходимо пред­оставить общинам права и средства, самостоятель­ность и свободу от вмешательства государства.

         В этом проекте Бергера и Нейхауза, который во многом совпадает с другими программными заяв­лениями неоконсерваторов, имеется, однако, неза­висимое от неоконсервативной идеологии содержа­ние. Действительно, такие институты, как семья, соседская община и им подобные, переживают кри­зис. Государственное вмешательство слишком час­то оказывается не только неэффективным, но и раз­рушительным. На место инициативы самих людей и их самостоятельных действий приходит бюрокра­тическое управление. Можно согласиться с автора­ми проекта в том, что любая демократическая сис­тема не только нуждается в формальных правах, но и должна также давать возможность самим людям непосредственно участвовать в принятии решений. И в этом смысле значение “участвующей демокра­тии”, или непосредственного самоуправления, ко­нечно же, велико.

          Однако выводы Бергера не сводятся только к это­му. Его практические рекомендации таковы: сокра­щение налогов, сведение к минимуму социальных программ помощи беднейшим слоям населения, расширение возможностей для создания частных школ, университетов и т.д. По мнению Бергера, все американцы: и черные, и белые, и богатые, и бед­ные — сопротивляются политике перераспределе­ния доходов, предпочитая ей “свободное предпринимательство” На практике эта программа означает следующее — пусть богатые станут богаче, а бедные —беднее. Если федеральное правительство сокращает налоги, то выигрывают от этого зажиточные слои населения, это тоже государственное регулирова­ние, но только в пользу высших, а не низших слоев населения. Достаточно привести один пример Бер­гер и Нейхауз критикуют проводившуюся в 70-е годы политику “расовой интеграции” Она предус­матривала перевозку негритянских детей в “белые” школы, чтобы создать для всех равные возможности в получении образования. Была введена система ра­совых “квот” по приему в высшие учебные заведе­ния Все эти мероприятия, согласно Бергеру, явля­ются насилием над “субкультурами” Белые должны иметь свою “субкультуру”, черные — свою. Так что, по сути дела, “свобода субкультур” означает сохра­нение неравенства по расовому признаку. И не толь­ко по расовому, если брать систему образования. Авторы проекта выступают за расширение системы частных учебных заведений, доступных лишь зажи­точной части населения. Им должна оказываться финансовая поддержка, а расходы на государствен­ную систему образования, следуя логике проекта, можно сократить. Сходным образом решаются Бер­гером и Нейхаузом и многие другие проблемы, в частности жилищного строительства, медицинской помощи и т.д.

          Одним из последствий освободительного харак­тера является индивидуализм, или индивидуальная автономия, имеющая, по мнению Бергера, отноше­ние к трем различным сферам реальности Во-пер­вых, к мышлению (идее) западной цивилизации с ее традициями Просвещения и приверженностью к правам и автономии человека Во-вторых, к психо­логической реальности, тек восприятию идентич­ности человека как автономного индивида. Свобода и индивидуальная автономия — это не только факт, но и моральное право представителей западного “свободного” мира. В-третьих, к системе общественных институтов, делающих возможным подо­бное восприятие. Иначе говоря, личные свободы возможны в свободном обществе. В настоящее вре­мя, говорит Бергер, капитализм и ругают, и хвалят за индивидуальную автономию, присущую запад­ной цивилизации. Защитники капитализма почти всегда указывают на его связь с личной свободой, необходимой для раскрытия индивидуальной лич­ности. Противники капитализма почти всегда по­рицают его за присущий ему индивидуализм и дез­интеграцию общности, что имеет давнюю историю. А. Смит прославлял капитализм за его связь с чело­веческой свободой, а Маркс считал свободу не со­вместимой с капитализмом. Сам термин “индиви­дуализм” впервые был употреблен в уничижитель­ном смысле весьма консервативным мыслителем Ж. де Местром (в 1820-е годы во Франции), с точки зрения которого индивидуализм фатально ослабля­ет власть.

          Бергер пытается опровергнуть широко распрос­траненное противопоставление современного ин­дивидуализма мнимому (с его точки зрения) коммунизму средневековой Европы. При этом он опирается на работы А. Макфарлейна, изучавшего средневековую Англию, и других ученых, исследо­вавших северную и западную средневековую Евро­пу. А. Макфарлейн приходит к убеждению, опровер­гающему общепринятое мнение относительно того, что Англия была крестьянским обществом вплоть до самого начала индустриальной революции в XVI в., и утверждает, что уже по крайней мере с середины XIII в. Англия не была крестьянским обществом, а английский индивидуализм был социально-психо­логической реальностью задолго до наступления современной эпохи. Согласно Макфарлейну, не со­временностью обусловлено возникновение индиви­дуализма, а, напротив, индивидуалистические об­разцы средневековой Англии стали предпосылкой возникновения современности Корни капитализма и индустриальной революции, так же как социаль­ного равенства и свободы, следует искать в средне­вековых структурах английского домовладения и владения собственностью.

          Для подтверждения мысли о том, что корни ин­дивидуальной автономии уходят гораздо глубже со­временного капитализма, Бергер указывает также на мнение Гегеля, считавшего, что возникновение самой западной цивилизации связано с трансфор­мировавшими мир идеями Древнего Израиля и Древней Греции. Первое было основано на совер­шенно новом религиозном опыте с глубоко трансцендентным и личным Богом, второе — на новом открытии силы Разума Однако помимо указания на древний источник индивидуализма Бергер хочет доказать взаимосвязь последнего с современным капитализмом, для чего обращается к анализу бур­жуазии — историческому “носителю” капитализма. С самого начала буржуазия имела свои особые клас­совые интересы и особую классовую культуру, обус­ловленные, по мнению социолога, местом, занима­емым буржуазией в процессе производства С XVII до триумфального XIX в буржуазная культура раз­вивалась как глубоко отличная от культуры арис­тократической. Буржуазия ценила рациональность и всеохватывающий “методизм” жизни (то, что Вебер называл “жизненной дисциплиной”), противо­поставляя их “здоровым инстинктам” и спонтанности аристократов. В отличие от аристократии, за­частую безграмотной, буржуазия была грамотным классом. Женщины в буржуазных семьях играли главную роль в воспитании детей и смотрели на них иначе, чем аристократки, которые видели в детях лишь продолжателей рода. Если буржуазной добро­детелью была работа, то аристократической — досуг; буржуазия подчеркивала понятие личной ответст­венности, а аристократия — понятие чести. Буржу­азия стремилась к “чистой” жизни в прямом и пе­реносном смысле. Связь капитализма и религии была показана Вебером в “Протестантской этике”. Если, согласно Веберу, Реформация способствовала возникновению капитализма, то восточные рели­гии (индуизм, буддизм, конфуцианство) не соот­ветствуют “духу” современного капитализма. Спус­тя почти 80 лет после опубликования Вебером “Про­тестантской этики” не утихают споры о том, каким же образом происходит капиталистическое разви­тие в не-протестантских странах (Франция, Япония, восточноазиатские страны и т д), если протестантс­кая мораль имеет столь решающее значение для развития западного капитализма. Согласно Берге­ру, буржуазная культура, особенно в протестантских обществах, формирует тип личности, характеризу­ющийся индивидуальной автономией, а “чрезмер­ный индивидуализм” современной западной куль­туры является просто следствием процесса, назван­ного А. Гелепом субъективизацией, означающей “обращение к субъективному”, т.е. сдвиг интереса от внешнего мира к индивидуальному сознанию. В ре­зультате человек стал восприниматься как необы­чайно сложное, глубокое и представляющее собой большую ценность существо. Процесс субъективизации происходит в таких областях, как философия, психология, литература, и предполагает значитель­но большее, чем просто индивидуальную автоно­мию, так как даже неавтономные индивиды, как по­казано многими критиками культуры (К Хорни, Д. Рисмен), могут быть поняты в контексте процесса субъективизации.        

          Таким образом, Бергер приходит к выводу, что индивидуализм, уходящий корнями гораздо глуб­же современного капитализма, является все же про­дуктом буржуазной культуры и, следовательно, ин­дивидуальная автономия внутренне связана с капи­тализмом. Если посмотреть на историческое разви­тие буржуазной культуры и буржуазного Я, то, по мнению социолога, возникает противоречие: с од­ной стороны, буржуазная культура освобождает ин­дивида, а с другой — подавляет его. Соответственно возможны две реакции на буржуазную культуру. Во-первых, она может быть консервативной, или “реак­ционной” Когда новая культура индивидуальной автономии уничижительно сравнивается со старой, зачастую идеализируемой, или когда от индивиду­альной автономии стремятся освободиться, то ее можно назвать бегством от свободы. Вторая реакция часто принимает форму “гипериндивидуализма”, стремящегося к освобождению от любой формы подавления. Такая реакция характерна для большей части богемных движений, отмеченных антикапиталистическим анимусом.

           По мнению социолога, индивидуальная автоно­мия будет сохраняться при наличии равновесия между свободой и ответственностью, между свобо­дой от коммунальных связей и гарантируемой об­щинами безопасностью. Роль таких уравновешива­ющих институтов Бергер отводит опосредующим структурам, наиболее важными из которых являют ся семья и религия. От указанного выше равновесия зависит не только индивидуальная автономия, но также и судьба самого капитализма.

    В теории капитализма Бергера особое место за­нимает восточноазиатский капитализм, рассмат­риваемый им в качестве “второго случая” капита­лизма, имеющего свою, отличную от западного ка­питализма специфику. Сюда он относит Японию, “Четырех маленьких Драконов” (Южную Корею, Тайвань, Гонконг, Сингапур), страны АСЕАН, а именно Малайзию, Индонезию и Таиланд. Включе­ние стран АСЕАН во “второй случай” восточноазиатского капитализма позволяет Бергеру сказать, что этот феномен приобретает внушительный геогра­фический и демографический размах. По мнению социолога, все страны восточноазиатского индуст­риального капитализма характеризуются общими чертами. Во-первых, они развивают индустриаль­ную экономику капиталистического типа и имеют. высокий уровень экономического роста даже в пе­риоды упадка. Например, после нефтяного кризиса в начале 70-х годов рост валового национального продукта составлял от 7,8 до 9,5 % на душу населе­ния и свыше 5 % между 1955 и 1975 гг. Во-вторых, они избавились от нищеты, характерной для боль­шинства стран “третьего мира”. В-третьих, эконо­мика этих стран в значительной степени связана с промышленным экспортом. В-четвертых, несмот­ря на определенные отличия в политической ситуа­ции, во всех этих странах велика роль государства в процессе развития. В-пятых, за исключением сфе­ры образования, эти страны можно считать “слабо­развитыми” государствами “всеобщего благососто­яния”.

    Налоги там сравнительно невысоки, зато произ­водительность труда и уровень личных сбережений значительны. Кроме того, для них характерна своя, особая трудовая этика. Все это, по мнению социоло­га, позволяет говорить о восточноазиатской модели индустриального капитализма как о типе капита­лизма, отличного от западного.

    Японское “экономическое чудо” хорошо извест­но. Его начало приходится на 1948 г., когда страна была еще оккупирована. К 1953 г. ее валовой наци­ональный продукт достиг довоенного уровня, а в течение последующих 10 лет он почти утроился при ежегодном приросте в 9 %. Выпуск промышленных товаров увеличился в пять раз, а потребление удво­илось, была ликвидирована нищета, жизненный стандарт достиг уровня западных стран. Япония бросила вызов Западу во многих ключевых облас­тях экономики.

    В не меньшей степени, считает Бергер, названия чуда заслуживает то, что произошло в Японии меж­ду 1868 и 1912 гг. и что известно под названием “модель развития Мэйдзи”, когда в результат поч­ти бескровного переворота был свергну феодальный режим Тукогавы и начата лихорадочная модер­низация. Период Мэйдзи был своего рода револю­цией, означавшей переход от феодализма к капита­лизму, хотя первоначальной целью императора Мэйдзи было укрепление военной силы и независи­мости страны, а не движение к капитализму. Арис­тократия была лишена своих феодальных прав, привилегий и владений, получив, правда, компен­сацию в виде наличных денег или договоров для их вложения. Тем самым были решены сразу две про­блемы: старый правящий класс был лишен приви­легий, но не чувствовал себя обиженным и потому

    не стал оппозицией режиму. Была проведена зе­мельная реформа, а затем индустриализация.

    Бергер подчеркивает, что капитализм развивает­ся успешно лишь в том случае, если изменения про­исходят сначала в деревне, а потом в городе. На начальном этапе индустриализации правительство Японии развивало национальную промышлен­ность — государственные предприятия, которыми руководили иностранные эксперты. Но как только японцы научились управлять новыми промышлен­ными предприятиями, последние были проданы правительством частным лицам по очень низким ценам с предоставлением им свободы действий, за­крепленной законодательно. Правительство же ог­раничилось ролью компаньона. Хотя в Японии су­ществовал старый торговый класс, новый класс предпринимателей быстро формировался за счет самых различных групп населения- фермеров, ре­месленников, самураев и т.д. По мнению Бергера, “новый деловой этос” возник на основе традицион­ного кодекса самураев с его этикой самоотвержен­ности и дисциплины, столь характерных для япон­ского предпринимателя

    Подобно Японии, “Четыре маленьких Драко­на” — примеры “экономического чуда”. И именно они являются для Бергера образцом, которому до­лжны следовать все страны “третьего мира”. Социо­лог выделяет восточноазиатский капитализм в от­дельный случай индустриального капитализма с целью показать, что он не укладывается ни в марк­систскую теорию, ни в теорию зависимости.

    По его мнению, как модернизация Японии, осу­ществлявшаяся в основном за счет внедрения за­падного капитала, так и развитие “Четырех малень­ких Драконов”, которое в определенном смысле можно считать “зависимым”, фальсифицируют ут­верждения о том, что в условиях зависимости от международной капиталистической системы не­возможно успешное развитие, и о том, что значи­тельное государственное вмешательство (характер­ное для рассматриваемых стран) не совместимо с успешным экономическим развитием.

    Обобщая эмпирические данные экономического развития этих стран, социолог приходит к выводам о том, что Восточная Азия подтверждает 1) тенден­цию индустриального капитализма к значительно­му развитию производительных сил, 2) наличие у индустриального капитализма огромных возмож­ностей повышения качества материальных жизненных стандартов значительных масс населения, 3) наличие положительной связи между индустриаль­ным капитализмом и возникновением классовой системы, характеризующейся относительно откры­той социальной мобильностью

    Вопрос о том, сможет ли какая-нибудь страна повторить восточноазиатское “экономическое чу­до”, представляется Бергеру очень важным в контек­сте теории развития и в концептуальном, и в прак­тическом смысле Он согласен с тем, что можно выдвинуть ряд аргументов против такого повторе­ния Во-первых, 60-е годы были периодом необы­чайной открытости международной экономики с необходимыми нишами для таких успешно разви­вающихся стран, чего, однако, нет сейчас, так как само существование восточноазиатской экономи­ки, ориентированной на экспорт, является препят­ствием для вхождения новых стран в орбиту между­народной капиталистической экономики, в которой сейчас нет места для “новых Тайваней” Во-вторых, одной из причин восточноазиатской  “исключительности” Бергер считает стабильные политические режимы, установленные Соединенными Штатами в послевоенный период в Японии, Южной Корее и Тайване, подчеркивая военно-стратегическую зна­чимость этих государств для США. В-третьих, су­ществует аргумент, переворачивающий с ног на го­лову аргументацию Вебера, состоящий в том, что культура восточноазиатских стран, в основе которой лежат конфуцианство или другие религиозно-эти­ческие традиции, вполне соответствует современно­му развитию. В таком случае попытки других стран последовать восточноазиатскому примеру будут тщетными, так как можно экспортировать эконо­мическую политику, например Тайваня, в африкан­скую страну, но трудно надеяться, что африканцы приспособятся к конфуцианской морали Выдвигая эти аргументы в пользу восточноазиатской исклю­чительности, Бергер, однако, вовсе не считает их достаточно убедительными, выражая сомнение в том, что восточноазиатский опыт неповторим и уникален.

    На наш взгляд, объединение этих стран в одну группу в качестве “второго случая” капитализма до­статочно искусственно. В Японии капитализм гос­подствует со времен революции Мэйдзи, и эта стра­на вошла в число капиталистических держав еще до второй мировой войны Послевоенное “экономи­ческое чудо” имеет целый ряд причин, но в любом случае в Японии всегда доминировал японский, а не иностранный капитал Странам АСЕАН, несмотря на известные успехи в социально-экономическом развитии, присущи все те негативные черты, которые характерны для “зависимого развития”, веду­щего к обострению социальных конфликтов Говоря об этих странах, Бергер не упоминает Филиппины, избегает говорить о событиях 60-х годов в Индоне­зии. Основное внимание он сосредоточивает на “Че­тырех маленьких Драконах”. Экономические успе­хи этих стран хорошо известны Однако в качестве образца для стран “третьего мира” они не вполне уместны, поскольку это небольшие страны, сущес­твовавшие после войны в особых условиях.

    Гонконг и Сингапур вообще города-порты,, в прошлом колониальные анклавы, которые оказались отделенными (в отличие от Бомбея, Калькут­ты, Шанхая или Сайгона) от экономически бедных стран. Выгоды географического положения, нали­чие дешевой и достаточно квалифицированной ра­бочей силы, политические интересы и целый ряд других факторов способствовали вложению иност­ранного капитала, а немногочисленное автохтон­ного населения позволяла решать социальные про­блемы. Тайвань и Южная Корея десятилетиями получали огромную экономическую и военную по­мощь извне в силу известных политических при­чин. Колоссальные вложения международного ка­питала действительно привели к быстрому индуст­риальному росту. Но эти страны не сравнимы с той же Бразилией, о которой Бергер писал в “Пирами­дах жертв”, ни по территории, ни по населению.

    Не все страны находятся в столь удобном геогра­фическом положении (торговые пути и т д ), исклю­чительных экономических условиях (вложения иностранного капитала) при наличии стабильных политических режимов, обеспечиваемых либо ко­лониальным статусом, как в Гонконге, либо прямой военной поддержкой, как в Южной Корее и на Тай­ване. Наконец, эти страны находились и вне колос­сального давления демографического фактора, столь существенного для других стран “третьего миpa”. Иначе говоря, социолог пытается доказать, что зависимое развитие может быть успешным повсе­местно, ссылаясь на примеры тех стран, где резуль­таты бесспорны, но которые являются по целому ряду причин исключениями из правила.

    Очень интересен бергеровский анализ взаимос­вязи восточноазиатского капитализма с культур­ными факторами. Так, он отмечает, что экономи­ческая история Азии фальсифицировала веберовские представления о том, что все азиатские культу­ры создают ценности и установки, несозвучные мо­дернизации и рационализации. В “магическом саду азиатской религиозности” вполне можно найти “функциональный эквивалент” протестантской этики. При этом Бергер справедливо критикует тех ученых, которые считают религию и этику главным мотивом экономического поведения. Речь должна идти скорее о легитимации. Восточноазиатские ци­вилизации давно создали свой собственный вари­ант секуляризма; среди ценностей и установок, раз­рабатывавшихся в “великих традициях”, всегда имели место и те, что подчеркивали значение прак­тической деятельности, даже прагматизма. Бергер уделяет особое внимание “народному конфуцианст­ву”, указывает на наличие жизнеутверждающих, а не отрицающих мир элементов в даосизме, синтоиз­ме, Махаяна-буддизме. Активизм, рациональная изобретательность, самодисциплина необходимы для успешного капиталистического развития. Оп­ределенные элементы способствовали формирова­нию этих ценностей, в результате чего эти страны получили сравнительное преимущество в процессе модернизации. Более того, восточноазиатский “коммунализм” до сих пор способствует преодоле­нию ряда негативных последствий модернизации, хотя постепенное развитие индивидуализма и вы­теснение “коммунализма” Бергер считает законо­мерным процессом.

    “Капиталистическая революция” завершается рассмотрением “гигантского контрольного случая” индустриального социализма. Основное внимание уделяется СССР, как наиболее показательному при­меру централизованной планируемой (т.е. “коман­дной”) экономики. Социализм Бергер определяет как организацию экономики, где политические ме­ханизмы преобладают над рыночными, и приходит к выводу, что “существует внутренняя связь, во-пер­вых, между социализмом и всеохватывающей бю­рократизацией экономики и, во-вторых, между со­циализмом и экономической неэффективностью”. Говоря о неэффективности социализма, правда, следует задать вопрос: “Неэффективен для кого?” Советская модель мешает экономическому развитию общества, ее недостатки тяжким бреме­нем ложатся на все население страны, за исключе­нием элиты, для которой эта система очень хороша и которая определенно пострадала бы, если бы сис­тема действительно стала работать лучше.

    Бергер отрицательно оценивает опыт и других социалистических стран, в частности Югославии с ее институтами “самоуправления” и “синдикализ­мом”. Рабочие участвовали в принятии экономи­ческих решений, но они не были заинтересованы в долгосрочной экономической политике их пред­приятия, опасались рискованных экспериментов и оказывали давление на руководство, как только по­являлся риск падения заработной платы.

    В Венгрии эксперимент проводился более ус­пешно, по, как и в Югославии, возникла значитель­ная внешняя задолженность. Недостаток реформ социолог видит в том, что командные высоты оста­лись в руках государства, сохранился централизо­ванный контроль. Но главный недостаток — это от­сутствие рыночного механизма. Рынок — главная сила капиталистического порядка, он возможен только при капитализме и не может “имитировать­ся” при социализме, капитал контролируется госу­дарством, нет риска потерять его, решения об инвес­тициях принимаются неквалифицированными бю­рократами. “Рыночный социализм” невозможен, убежден социолог, также как и рыночная экономика без частной собственности В новом введении ко второму изданию “Капиталистической революции” (1991) Бергер обращается к тем процессам, которые за несколько лет после появления этой книги в 1986 г буквально перевернули бывший “социалис­тический лагерь” и изменили общее соотношение политических сил на мировой арене За это время совершилось победное шествие “капиталистичес­кой революции”, которое невозможно было пред­сказать в середине 80-х годов Кроме того, в целом в ряде стран Латинской Америки, Азии, Африки из­менилась политическая ориентация их правитель­ства отказались от разного рода проектов “третьего пути”; стала очевидной необходимость либерализа­ции экономики, освобождения ее от бюрократичес­кого контроля, способствовавшего лишь неэффек­тивности, коррупции и отсталости

    В отличие от некоторых своих единомышленни­ков, впавших в эйфорию по поводу происшедших перемен и даже заговоривших о “конце истории”, почти достигшей своей цели, Бергер весьма сдер­жанно оценивает эти изменения Сейчас, говорит он, со всех сторон слышны речи о том, что с социа­лизмом покончено навсегда, его разносят в пух и прах, делая козлом отпущения и приписывая ему то, что по сути своей ему несвойственно или свойст­венно лишь отчасти. “Сказать, что с социализмом "покончено" — значит сказать, что больше не будет успешных попыток его реставрации” , а зна­ние этого находится вне нашей компетенции. И хо­тя он убежден, что возврат к социализму был бы страшным заблуждением, нельзя смешивать свои собственные убеждения с логикой истории. Она не закончилась, и никто не знает, каким будет мир через несколько десятилетий. Речь идет не только о бывших социалистических странах, где переход к рыночной экономике сталкивается с множеством затруднений (а потому возможен сценарий возвра­та к прежнему). Свою неспособность решить труд­нейшие социально-экономические проблемы мо­гут продемонстрировать некоторые прокапиталлистические режимы в странах Латинской Америки, что также может привести к возврату социалисти­ческого мифа.

    Ни одна идея не умирает навсегда. И “когда гово­рят, что социализм полностью и окончательно дис­кредитирован, следует задать вопрос: для кого? Для веривших в него? Для объективных ученых? Для будущих историков? В принципе нет такой идеи, которая была бы окончательно дискредитирована. Даже альбигойская ересь, с которой было покончено в XIII в., вновь всплывает на поверхность в некото­рых версиях современного феминизма... И нет та­кой вещи, как “вердикт истории”, а есть лишь со­мнительные и зачастую неумные интерпретации тех, кто сделал своей профессией осуждение про­шлого”. Конечно, полагает Бергер, есть не­мало хорошо информированных и знающих людей, к коим он причисляет и себя самого; для них этот миф был всегда несостоятельным. Но человечество по большей своей части состоит не из объективно рассуждающих и хорошо информированных Тем, для кого социализм является предметом веры, всег­да не будет составлять труда так интерпретировать реальность, чтобы она не расходилась с символом веры Для одних рухнул не социализм, а сталинизм, для других это вообще был “государственный капи­тализм” и т.д. Как индивиды, так и социальные группы склонны отрицать неудобные для них фак­ты. Это хорошо известно социологам, а потому не следует искать провиденциальный смысл в проис­шедших переменах. Они к лучшему, но у нас нет ни малейшей гарантии как того, что рыночная эконо­мика победила навеки, так и того, что “блеск социа­листической идеи” померк окончательно Потому-то и нет повода для триумфа, считает Бергер Пере­мены, происшедшие в последние годы, мало что добавили к аргументам в пользу капитализма, но зато привлекли к ним внимание миллионов людей, на своем опыте убеждающихся в том, что вхождение национальной экономики в международную капи­талистическую систему способствует ее развитию и улучшению материального положения большей части населения.

    Интересны некоторые уточнения Бергера в но­вом введении. Так, тезис о том, что и капитализм, и социализм в своем развитии проходят этап роста неравенства в доходах с последующим выравнива­нием, дополняется следующим положением — ка­питализм способствует более быстрому преодоле­нию этих этапов. Этот тезис вызывает некоторые сомнения, поскольку трудно сравнивать несколько веков капитализма с несколькими десятилетиями плановой экономики Если же сравнивать страны “третьего мира”, вступившие на путь модернизации по капиталистическому или социалистическому образцу, то здесь позитивные и негативные приме­ры есть в обоих случаях, да и слишком многое зави­сит от различных обстоятельств (скажем, имеются ли полезные ископаемые вроде нефти).

    Интересно и другое уточнение Бергера: остава­ясь критиком социал-демократической модели в ее шведском варианте, он теперь недвусмысленно дистанциируется от крайностей монетаризма (“поли­тически иррелевантной секты”) и отстаивает госу­дарство благосостояния (Welfare State) на манер германского “социального рыночного хозяйства”. С 1948 г., т.е. с начала западногерманского “экономи­ческого чуда”, ФРГ для определения своей системы использует этот термин (soziale Marktwirtschaft). “В таком случае, — отмечает Бергер, — все мы социал-демократы” . Не так давно он придержи­вался иной точки зрения и критиковал демократов за их приверженность Welfare State.

    По интересующим нас вопросам перехода от со­циалистической экономики к капиталистической Бергер высказывается крайне осторожно. Собствен­но говоря, возможны два варианта: либо постепен­ный путь, либо “большой скачок”. Исторический опыт революционных преобразований с их разру­шительным импульсом говорит скорее в пользу постепенности. Для нормального функционирова­ния рыночной экономики и демократии необходи­мы соответствующие институты, которые не возни­кают в результате “большого скачка”. С другой сто­роны, слишком медленное движение и полумеры на пути к рынку не только экономически неэффектив­ны, по и приводят к чудовищной коррупции, слия­нию новых предпринимателей и старых аппаратчиков, продолжающих занимать командные высоты в экономике. К тому же конец социалистической ми­фологии ведет к возрождению национализма. Зла­той век “конца идеологии” (или даже “конца исто­рии”) либералов и неоконсерваторов приходит в ви­де смертоносного трайбализма и новых национа­листических движений.

    В последние годы Бергер руководил работой Ин­ститута исследования экономической культуры в Бостонском университете. Поэтому неудивителен его интерес к тем культурным различиям, которые способствуют или препятствуют переходу от коман­дной экономики к рыночной. Именно они должны находиться в центре внимания нынешних рефор­маторов, которые должны считаться с традициями и навыками, сформированными еще в доиндустриальную эпоху. Ученый сегодня вообще, как правило, не задается вопросом, что есть социализм как тако­вой, поскольку с ним все более или менее ясно. Во­прос состоит в том, “почему капитализм (или пере­ход от социализма к капитализму) блестяще "при­живается" в одних местах и проваливается в других”. Объяснять все культурой — значит ниче­го не объяснять, уподобляясь все объясняющим схемам исторического материализма. У всякого важного исторического феномена имеется множес­тво причин. Свою позицию Бергер определяет как “неовеберианскую” — не в смысле школьного или сектантского следования Веберу, поскольку тот не­редко ошибался (например, в оценке потенциала конфуцианских культур в модернизации). “Не отве­ты, а вопросы Вебера наиболее полезны для нас се­годня”. Хотя Вебер не употреблял термина “экономическая культура”, именно он поставил проблему хозяйственной этики, духа капитализма, которые являются центральными для Бергера.

    Под экономической культурой он понимает “социокультурный контекст, в котором существует экономическая деятельность и экономические ин­ституты”. Культура как таковая совсем не обязательно воздействует на экономические отно­шения. Подход должен быть эмпирическим, уста­навливающим культурные детерминанты эконо­мики в различных обществах. Ревизии требует, на­пример, тезис Вебера о связи капитализма и протес­тантской этики, поскольку имеются исторические данные, показывающие, что сам протестантизм не случайно победил в одних, а не в других регионах Европы, различающихся по семейной структуре. Индивидуализм также не является порождением протестантизма, он возникает много раньше (Бер­гер ссылается на исследования А. Макфарлейна). Конечно, протестантизм был легитимацией капи­талистического развития, скажем, в Англии и Ни­дерландах, но социолог должен принимать во вни­мание еще ряд факторов. Эти размышления Бергера имеют прямое отношение к тем вопросам, которые обсуждаются сегодня в отечественной социологии и публицистике. К сожалению, зачастую вместо серь­езных исследований нам предлагают чисто идеоло­гические “разборки”. Одни ссылаются на Вебера лишь для того, чтобы показать экономическую не­полноценность русского менталитета, ориентиро­ванного на православную соборность и социалисти­ческую коллективность. Как это ни странно, с край­ними западниками сходятся крайние славянофилы, использующие те же аргументы, только на место зна­ка “-” ставится знак “+” (и наоборот по отношению к Западу). Создается такое впечатление, что как те, так и другие предпочитают не вспоминать исто­рию русского капитализма. Достаточно привести в качестве примера роль старообрядчества в форми­ровании русской буржуазии. Разумеется, старооб­рядцы по многим аспектам религии отличаются от кальвинистов, по вряд ли можно отрицать роль ре­лигиозной мотивации хозяйственной деятельности тех, кто никак не придерживался лютеровского по­нимания спасения “только верою”.

    Ссылаясь на ряд исследований последних лет (в том числе своей жены Бригитты Бергер) по социо­логии семьи, Бергер уточняет еще ряд тезисов кни­ги. В частности, исследование воздействия конфу­цианской религии на капиталистическую револю­цию в “маленьких Драконах” дополняется рассмот­рением функций семьи, способствующих капита­листической трансформации этих обществ. В пос­ледние годы эта проблематика стала весьма акту­альной и в самих США, так как обнаружилась гораз­до большая приспособленность эмигрантов из стран Дальнего Востока в сравнении с выходцами из других стран “третьего мира”.

    Еще два уточнения вносятся Бергером в связи с исследованиями, проводимыми им вместе с колле­гами, придерживающимися сходных с ним воззре­ний. Одно из них связано с огромным эмпиричес­ким материалом, собранным Д. Мартином в работе “Языки пламени. Взрыв протестантизма в Латинс­кой Америке”. За шутливой формулой: “Макс Вебер жив, и живет он в Гватемала-Сити!”— стоят недвусмысленные свидетельства о том, что протес­тантизм по-прежнему выполняет модернизаторе-кие функции в “третьем мире”. Эта проблематика также имеет непосредственное отношение к нашей реальности, так как различные протестантские секты ведут в России весьма активную проповедничес­кую деятельность. И требуется провести не одно эм­пирическое исследование, чтобы оценить последст­вия этой миссионерской деятельности для эконо­мической культуры пашей страны.

    Еще одно уточнение связано с исследованием, проведенным Бергером совместно с Х. Кельнером по проблеме “нового класса” (Knowledge class). “Но­вый класс”, или “класс знания”, по-прежнему рас­сматривается им в качестве главного антагониста традиционного среднего класса. Эти два класса раз­личаются и по ценностям, и по идеологии, и по тому, за какие партии отдают голоса их представи­тели. Однако контркультура перестала быть чистым отрицанием капиталистичекой системы, о чем сви­детельствует феномен Juppies и те исследования Х. Кельнера, в которых анализируются деятельность различных групп в сфере образования, менеджмен­та, консалтинга и т.д. Контркультурные ценности оказываются вполне совместимыми с бизнесом; феминизм, экологизм (или “инвайронментализм”), всякого рода “сенситивные” тренировки и “человеческие отношения” в корпорациях (Corpora­te Identity, Unternehmenskultur) оказываются состав­ной частью современного “мягкого” капитализма. Бергер воздерживается от однозначной оценки та­кого “смягчения” и “сенситивности”, по в целом вполне понятно его отношение к “постмодернистс­кой” трансформации капитализма, которая, по его мнению, ведет к утрате конкурентоспособности, не­избежным тратам на экологию, росту налогов и па­дению престижа трудовой этики. Основные тезисы “Капиталистической революции” не новы: по су­ществу, Бергером воспроизводится вся та аргумен­тация в пользу частной собственности, рынка и конкуренции, которая мало изменилась со времен А. Смита. Капитализм предпочтителен, во-первых, потому, что создал материальное благополучие для большего, чем когда бы то ни было в истории, коли­чества людей. В начальный период становления ка­питализма имущественное неравенство росло, но это было связано не столько с формами социально-экономической организации, сколько с рядом де­мографических и технологических переменных. Огромные массы бывших крестьян, устремивших­ся в города Европы и конкурировавших друг с дру­гом на рынке труда, не были порождением капита­лизма, как и техника примитивных мануфактур. Однако за несколько поколений неравенство умень­шилось, поскольку не было избытка рабочих рук, а сложная техника требовала квалифицированного труда, стоимость которого возрастала (как и уровень жизни работников).

    Уже к концу XIX в. развитие капитализма в За­падной Европе полностью расходилось с прогноза­ми Маркса, в том числе и по поводу “абсолютного” и “относительного” обнищания. Сегодня мы явля­емся свидетелями “капиталистической революции” в странах “третьего мира”. Здесь, как и раньше в Европе, исчезают традиционные формы социаль­ной стратификации (сословной, цеховой и т.д.), на месте которых возникает имущественное неравен­ство. Это ведет к росту социальной мобильности, появлению новых общественных стран. В отличие от всех предшествующих обществ современный ин­дустриальный капитализм ставит на первое место личную инициативу, профессиональные навыки и умения и т.д. Поэтому важнейшим фактором соци­альной мобильности становится образование. Оно сделалось настоящим двигателем общества, поскольку университеты стали источником как подго­товки специалистов, так и новых технологий. Одна­ко именно эта подсистема вступает сегодня в проти­воречие с рыночной экономикой. Для Бергера вовсе не рабочий класс выступает антагонистом класса собственников. Процитируем два тезиса Бергера:“Современные западные общества характеризу­ются затяжным конфликтом между двумя класса­ми, старым средним классом (занятым в производ­стве и распределении материальных благ и услуг) и новым средним классом (занятым в производстве и распределении символического знания). 15. Новый класс знания является в западных обществах глав­ным антагонистом капитализма”. В этот класс входят, конечно, не только университетские профессора или ученые, но также огромная масса тех, кто получает зарплату от государства и крайне заинтересован в перераспределении бюджета, в пе­редаче государству все новых и новых функций. Всякого рода леволиберальная и социалистическая идеология является на деле этатистской. “Могиль­щиком” капитализма оказывается не пролетарий, а разного рода “белые воротнички”, способствующие высокому налогообложению предпринимателей не во имя “красных” или “зеленых” лозунгов, а в силу своих классовых интересов.

    Как социолог Бергер считает такое противоречие неустранимым и наиболее характерным для поли­тической борьбы западных обществ. Как сторонник неоконсервативной идеологии он явно симпатизи­рует собственникам, а не “техноструктуре”, не гово­ря уже о богемной контркультуре. Временами чув­ствуется ностальгия Бергера по тем временам, когда свободе предпринимательства не так мешали профсоюзы, чиновники, “зеленые”, феминистки и вооб­ще все те, кто живет за счет налогов, снятых со счета бизнесмена. Правда, капитализм того времени со­здавал изобилие для явного меньшинства, тогда как нынешний способствует вертикальной мобильнос­ти и более динамичен.

    Идеал Бергера соответствует давнему утвержде­нию: “... чем меньше государства, тем лучше госу­дарство”. Поэтому он и не является сторонником не только социализма и всевозможных утопий “треть­его пути”, но и практики европейкой социал-демок­ратии. Эта тематика хорошо известна читателю ста­тей наших публицистов, повторяющих сейчас тези­сы, популярные во времена Р. Рейгана и М. Тэтчер с их прославлением свободного рынка и священных прав частной собственности.

    От наших публицистов Бергера отличает то, что он при всех своих симпатиях к свободному пред­принимательству (“laissez-faire”) не упрощает ре­альную ситуацию, в которой находятся развитые капиталистические страны. Неоконсервативная программа, в сущности, провалилась именно в тех странах, где ее наиболее последовательно пытались проводить, и сегодняшние проблемы, скажем ан­глийской экономики, непосредственно связаны с прямолинейным монетаризмом. Бергер отчетливо представляет все проблемы сегодняшнего капита­лизма и не отождествляет его с раем. Более того, он понимает, что капитализм совсем не обязательно ведет к демократии и защите прав человека. Просто вероятность демократического правления при ка­питализме несравнимо больше, чем при социализ­ме, поскольку жесткий государственный контроль над экономикой влечет за собой авторитарные и тоталитарные режимы.

    Очень интересны размышления Бергера о соот­ношении капитализма с западной “культурой инди­видуальной автономии”. Эта тематика широко об­суждается со времен выхода работ М. Вебера, В. Зомбарта и других социологов конца XIX — начала XX в. Концепция Бергера разрабатывается в контексте “веберовской парадигмы”, но он не ограничивается подчеркиванием роли протестантизма в формиро­вании капиталистического этоса. Истоки западной индивидуальности нужно искать в довольно дале­ком прошлом. Индивидуализм нередко выводится из капитализма, хотя на деле первый был одним из условий становления второго. Буржуазная культура способствовала закреплению идеала индивидуаль­ной автономии, особенно в протестантских странах. Но капитализм может существовать и без этого иде­ала, хотя такие его составные части, как активность, самодисциплина, рациональный контроль, изобре­тательность, — необходимые условия капитализма в любом обществе. Автономный индивид, способ­ный действовать на свой страх и риск, принимать рациональные решения, необходим для капиталис­тического хозяйствования, но он совсем не обяза­тельно является индивидуалистом или вообще Ho­mo Oeconomicus, каковым нередко представляют за­падного предпринимателя как критики капитализ­ма, так и иные его популяризаторы. “Капитализму требуются институты (прежде всего семья и рели­гия), которые уравновешивают анонимные сторо­ны индивидуальной автономии посредством об­щинной солидарности” . Общество, в кото­ром распались семейные, соседские, общинные и т.п. связи, не жизнеспособно, так как в нем царит не конкуренция, а преступность. Капиталистической экономике требуются законопослушные, платящие налоги, образованные и хотя бы внешне моральные производители, а не те “деловые люди”, с которыми, увы, неизбежно ассоциируется слово “предприни­матель” у нас в стране.

    Как видим, Бергер стремится дать непредвзятое и объективное определение капитализма, показать его генезис, специфику и преимущества. Ясно так­же, что альтернативы капитализму в ближайшем будущем практически нет. Однако это не означает, что капитализм представляется ему лишь в розовом свете и что социализм не сможет возродиться из пепла. Предпочтительность капитализма по срав­нению с социализмом связана для Бергера с боль­шей свободой индивида и экономической эффек­тивностью.

    Социолог тем и отличается от пророка или иде­олога, что стремится к свободному от оценочных суждений исследованию социальной реальности. И хотя в некоторых работах Бергера ощутимо влияние идеологии неоконсерватизма, в целом его подход к современности и процессу модернизации — это подход ученого, а не политика. Он стремится избе­гать как “руководств к действию”, так и однознач­ных, претендующих на всеобщность решений раз­личных проблем современного общества Да и как можно однозначно определить современность? Для Бергера она имеет свои положительные и отрица­тельные стороны. Но он не пессимист.

    Например, в анонимности, присущей бюрокра­тии, он видит не только зло, но и своего рода благо, поскольку она предполагает равное ко всем отноше­ние. Урбанизацию и состояние современного горо­да он характеризует не только как социальную пато­логию с ее преступностью, нищетой и т.д., но и как символ надежды и свободы для многих людей, приобщающихся к современной культуре. Бергер ре­ально смотрит на кризис современности, причины которого для него не только в принудительности и отчужденности современных социальных институ­тов и структур, но и в неспособности индивида при­способиться к ним.

    Излагая воззрения Бергера, мы неоднократно указывали на не вполне убедительные или аргумен­тированные выводы. Однако не вызывает сомнений центральный тезис его концепции, рыночная эко­номика не только эффективнее командной, но она также способствует появлению демократических институтов. Из этого, конечно, не следует, что капи­тализм автоматически влечет за собой гарантии ин­дивидуальной свободы, всеобщее благосостояние и т. д. Социология ничего не знает о целях провиде­ния, а история появляется закономерным движени­ем к какому бы то ни было “изму” — будь то к социализму или капитализму “Реальный социа­лизм” был патологической крайностью современ­ной цивилизации, но и в своей “нормальности” она ведет к “пирамидам жертв”, приносимых ради “про­гресса” и “модернизации”.

    Большое внимание в своих работах Бергер уде­ляет существованию индивида в современном ми­ре Но на главные вопросы человеческого бытия со­циология (как и наука вообще) не может дать ответа Возможно, самой привлекательной чертой концеп­ции Бергера является осторожный скептицизм, не­верие в громогласные обещания современных ми­фов. По сути дела, в основе его социологии лежат установки протестантского либерализма, органич­но сочетающего социальный индивидуализм с христианским гуманизмом.

     От указанного выше равновесия зависит не только индивидуальная автономия, но также и судьба самого капитализма.

    В теории капитализма Бергера особое место за­нимает восточноазиатский капитализм, рассмат­риваемый им в качестве “второго случая” капита­лизма, имеющего свою, отличную от западного ка­питализма специфику. Сюда он относит Японию, “Четырех маленьких Драконов” (Южную Корею, Тайвань, Гонконг, Сингапур), страны АСЕАН, а именно Малайзию, Индонезию и Таиланд. Включе­ние стран АСЕАН во “второй случай” восточноазиатского капитализма позволяет Бергеру сказать, что этот феномен приобретает внушительный геогра­фический и демографический размах. По мнению социолога, все страны восточноазиатского индуст­риального капитализма характеризуются общими чертами. Во-первых, они развивают индустриаль­ную экономику капиталистического типа и имеют. высокий уровень экономического роста даже в пе­риоды упадка. Например, после нефтяного кризиса в начале 70-х годов рост валового национального продукта составлял от 7,8 до 9,5 % на душу населе­ния и свыше 5 % между 1955 и 1975 гг. Во-вторых, они избавились от нищеты, характерной для боль­шинства стран “третьего мира”. В-третьих, эконо­мика этих стран в значительной степени связана с промышленным экспортом. В-четвертых, несмот­ря на определенные отличия в политической ситуа­ции, во всех этих странах велика роль государства в процессе развития. В-пятых, за исключением сфе­ры образования, эти страны можно считать “слабо­развитыми” государствами “всеобщего благососто­яния”.

    Налоги там сравнительно невысоки, зато произ­водительность труда и уровень личных сбережений значительны. Кроме того, для них характерна своя, особая трудовая этика. Все это, по мнению социоло­га, позволяет говорить о восточноазиатской модели индустриального капитализма как о типе капита­лизма, отличного от западного.

    Японское “экономическое чудо” хорошо извест­но. Его начало приходится на 1948 г., когда страна была еще оккупирована. К 1953 г. ее валовой наци­ональный продукт достиг довоенного уровня, а в течение последующих 10 лет он почти утроился при ежегодном приросте в 9 %. Выпуск промышленных товаров увеличился в пять раз, а потребление удво­илось, была ликвидирована нищета, жизненный стандарт достиг уровня западных стран. Япония бросила вызов Западу во многих ключевых облас­тях экономики.

    В не меньшей степени, считает Бергер, названия чуда заслуживает то, что произошло в Японии меж­ду 1868 и 1912 гг. и что известно под названием “модель развития Мэйдзи”, когда в результат поч­ти бескровного переворота был свергну феодальный режим Тукогавы и начата лихорадочная модер­низация. Период Мэйдзи был своего рода револю­цией, означавшей переход от феодализма к капита­лизму, хотя первоначальной целью императора Мэйдзи было укрепление военной силы и независи­мости страны, а не движение к капитализму. Арис­тократия была лишена своих феодальных прав, привилегий и владений, получив, правда, компен­сацию в виде наличных денег или договоров для их вложения. Тем самым были решены сразу две про­блемы: старый правящий класс был лишен приви­легий, но не чувствовал себя обиженным и потому не стал оппозицией режиму. Была проведена зе­мельная реформа, а затем индустриализация.

    Бергер подчеркивает, что капитализм развивает­ся успешно лишь в том случае, если изменения про­исходят сначала в деревне, а потом в городе. На начальном этапе индустриализации правительство Японии развивало национальную промышлен­ность — государственные предприятия, которыми руководили иностранные эксперты. Но как только японцы научились управлять новыми промышлен­ными предприятиями, последние были проданы правительством частным лицам по очень низким ценам с предоставлением им свободы действий, за­крепленной законодательно. Правительство же ог­раничилось ролью компаньона. Хотя в Японии су­ществовал старый торговый класс, новый класс предпринимателей быстро формировался за счет самых различных групп населения- фермеров, ре­месленников, самураев и т.д. По мнению Бергера, “новый деловой этос” возник на основе традицион­ного кодекса самураев с его этикой самоотвержен­ности и дисциплины, столь характерных для япон­ского предпринимателя

    Подобно Японии, “Четыре маленьких Драко­на” — примеры “экономического чуда”. И именно они являются для Бергера образцом, которому до­лжны следовать все страны “третьего мира”. Социо­лог выделяет восточноазиатский капитализм в от­дельный случай индустриального капитализма с целью показать, что он не укладывается ни в марк­систскую теорию, ни в теорию зависимости.

    По его мнению, как модернизация Японии, осу­ществлявшаяся в основном за счет внедрения за­падного капитала, так и развитие “Четырех малень­ких Драконов”, которое в определенном смысле можно считать “зависимым”, фальсифицируют ут­верждения о том, что в условиях зависимости от международной капиталистической системы не­возможно успешное развитие, и о том, что значи­тельное государственное вмешательство (характер­ное для рассматриваемых стран) не совместимо с успешным экономическим развитием.

    Обобщая эмпирические данные экономического развития этих стран, социолог приходит к выводам о том, что Восточная Азия подтверждает 1) тенден­цию индустриального капитализма к значительно­му развитию производительных сил, 2) наличие у индустриального капитализма огромных возмож­ностей повышения качества материальных жизненных стандартов значительных масс населения, 3) наличие положительной связи между индустриаль­ным капитализмом и возникновением классовой системы, характеризующейся относительно откры­той социальной мобильностью

    Вопрос о том, сможет ли какая-нибудь страна повторить восточноазиатское “экономическое чу­до”, представляется Бергеру очень важным в контек­сте теории развития и в концептуальном, и в прак­тическом смысле Он согласен с тем, что можно выдвинуть ряд аргументов против такого повторе­ния Во-первых, 60-е годы были периодом необы­чайной открытости международной экономики с необходимыми нишами для таких успешно разви­вающихся стран, чего, однако, нет сейчас, так как само существование восточноазиатской экономи­ки, ориентированной на экспорт, является препят­ствием для вхождения новых стран в орбиту между­народной капиталистической экономики, в которой сейчас нет места для “новых Тайваней” Во-вторых, одной из причин восточноазиатской  “исключительности” Бергер считает стабильные политические режимы, установленные Соединенными Штатами в послевоенный период в Японии, Южной Корее и Тайване, подчеркивая военно-стратегическую зна­чимость этих государств для США. В-третьих, су­ществует аргумент, переворачивающий с ног на го­лову аргументацию Вебера, состоящий в том, что культура восточноазиатских стран, в основе которой лежат конфуцианство или другие религиозно-эти­ческие традиции, вполне соответствует современно­му развитию. В таком случае попытки других стран последовать восточноазиатскому примеру будут тщетными, так как можно экспортировать эконо­мическую политику, например Тайваня, в африкан­скую страну, но трудно надеяться, что африканцы приспособятся к конфуцианской морали Выдвигая эти аргументы в пользу восточноазиатской исклю­чительности, Бергер, однако, вовсе не считает их достаточно убедительными, выражая сомнение в том, что восточноазиатский опыт неповторим и уникален.

    На наш взгляд, объединение этих стран в одну группу в качестве “второго случая” капитализма до­статочно искусственно. В Японии капитализм гос­подствует со времен революции Мэйдзи, и эта стра­на вошла в число капиталистических держав еще до второй мировой войны Послевоенное “экономи­ческое чудо” имеет целый ряд причин, но в любом случае в Японии всегда доминировал японский, а не иностранный капитал Странам АСЕАН, несмотря на известные успехи в социально-экономическом развитии, присущи все те негативные черты, которые характерны для “зависимого развития”, веду­щего к обострению социальных конфликтов Говоря об этих странах, Бергер не упоминает Филиппины, избегает говорить о событиях 60-х годов в Индоне­зии. Основное внимание он сосредоточивает на “Че­тырех маленьких Драконах”. Экономические успе­хи этих стран хорошо известны Однако в качестве образца для стран “третьего мира” они не вполне уместны, поскольку это небольшие страны, сущес­твовавшие после войны в особых условиях.

    Гонконг и Сингапур вообще города-порты,, в прошлом колониальные анклавы, которые оказались отделенными (в отличие от Бомбея, Калькут­ты, Шанхая или Сайгона) от экономически бедных стран. Выгоды географического положения, нали­чие дешевой и достаточно квалифицированной ра­бочей силы, политические интересы и целый ряд других факторов способствовали вложению иност­ранного капитала, а немногочисленное автохтон­ного населения позволяла решать социальные про­блемы. Тайвань и Южная Корея десятилетиями получали огромную экономическую и военную по­мощь извне в силу известных политических при­чин. Колоссальные вложения международного ка­питала действительно привели к быстрому индуст­риальному росту. Но эти страны не сравнимы с той же Бразилией, о которой Бергер писал в “Пирами­дах жертв”, ни по территории, ни по населению.

    Не все страны находятся в столь удобном геогра­фическом положении (торговые пути и т д ), исклю­чительных экономических условиях (вложения иностранного капитала) при наличии стабильных политических режимов, обеспечиваемых либо ко­лониальным статусом, как в Гонконге, либо прямой военной поддержкой, как в Южной Корее и на Тай­ване. Наконец, эти страны находились и вне колос­сального давления демографического фактора, столь существенного для других стран “третьего миpa”. Иначе говоря, социолог пытается доказать, что зависимое развитие может быть успешным повсе­местно, ссылаясь на примеры тех стран, где резуль­таты бесспорны, но которые являются по целому ряду причин исключениями из правила.

    Очень интересен бергеровский анализ взаимос­вязи восточноазиатского капитализма с культур­ными факторами. Так, он отмечает, что экономи­ческая история Азии фальсифицировала веберовские представления о том, что все азиатские культу­ры создают ценности и установки, несозвучные мо­дернизации и рационализации. В “магическом саду азиатской религиозности” вполне можно найти “функциональный эквивалент” протестантской этики. При этом Бергер справедливо критикует тех ученых, которые считают религию и этику главным мотивом экономического поведения. Речь должна идти скорее о легитимации. Восточноазиатские ци­вилизации давно создали свой собственный вари­ант секуляризма; среди ценностей и установок, раз­рабатывавшихся в “великих традициях”, всегда имели место и те, что подчеркивали значение прак­тической деятельности, даже прагматизма. Бергер уделяет особое внимание “народному конфуцианст­ву”, указывает на наличие жизнеутверждающих, а не отрицающих мир элементов в даосизме, синтоиз­ме, Махаяна-буддизме. Активизм, рациональная изобретательность, самодисциплина необходимы для успешного капиталистического развития. Оп­ределенные элементы способствовали формирова­нию этих ценностей, в результате чего эти страны получили сравнительное преимущество в процессе модернизации. Более того, восточноазиатский “коммунализм” до сих пор способствует преодоле­нию ряда негативных последствий модернизации, хотя постепенное развитие индивидуализма и вы­теснение “коммунализма” Бергер считает законо­мерным процессом.

    “Капиталистическая революция” завершается рассмотрением “гигантского контрольного случая” индустриального социализма. Основное внимание уделяется СССР, как наиболее показательному при­меру централизованной планируемой (т.е. “коман­дной”) экономики. Социализм Бергер определяет как организацию экономики, где политические ме­ханизмы преобладают над рыночными, и приходит к выводу, что “существует внутренняя связь, во-пер­вых, между социализмом и всеохватывающей бю­рократизацией экономики и, во-вторых, между со­циализмом и экономической неэффективностью”. Говоря о неэффективности социализма, правда, следует задать вопрос: “Неэффективен для кого?” Советская модель мешает экономическому развитию общества, ее недостатки тяжким бреме­нем ложатся на все население страны, за исключе­нием элиты, для которой эта система очень хороша и которая определенно пострадала бы, если бы сис­тема действительно стала работать лучше.

    Бергер отрицательно оценивает опыт и других социалистических стран, в частности Югославии с ее институтами “самоуправления” и “синдикализ­мом”. Рабочие участвовали в принятии экономи­ческих решений, но они не были заинтересованы в долгосрочной экономической политике их пред­приятия, опасались рискованных экспериментов и оказывали давление на руководство, как только по­являлся риск падения заработной платы.

    В Венгрии эксперимент проводился более ус­пешно, по, как и в Югославии, возникла значитель­ная внешняя задолженность. Недостаток реформ социолог видит в том, что командные высоты оста­лись в руках государства, сохранился централизо­ванный контроль. Но главный недостаток — это от­сутствие рыночного механизма. Рынок — главная сила капиталистического порядка, он возможен только при капитализме и не может “имитировать­ся” при социализме, капитал контролируется госу­дарством, нет риска потерять его, решения об инвес­тициях принимаются неквалифицированными бю­рократами. “Рыночный социализм” невозможен, убежден социолог, также как и рыночная экономика без частной собственности В новом введении ко второму изданию “Капиталистической революции” (1991) Бергер обращается к тем процессам, которые за несколько лет после появления этой книги в 1986 г буквально перевернули бывший “социалис­тический лагерь” и изменили общее соотношение политических сил на мировой арене За это время совершилось победное шествие “капиталистичес­кой революции”, которое невозможно было пред­сказать в середине 80-х годов Кроме того, в целом в ряде стран Латинской Америки, Азии, Африки из­менилась политическая ориентация их правитель­ства отказались от разного рода проектов “третьего пути”; стала очевидной необходимость либерализа­ции экономики, освобождения ее от бюрократичес­кого контроля, способствовавшего лишь неэффек­тивности, коррупции и отсталости

    В отличие от некоторых своих единомышленни­ков, впавших в эйфорию по поводу происшедших перемен и даже заговоривших о “конце истории”, почти достигшей своей цели, Бергер весьма сдер­жанно оценивает эти изменения Сейчас, говорит он, со всех сторон слышны речи о том, что с социа­лизмом покончено навсегда, его разносят в пух и прах, делая козлом отпущения и приписывая ему то, что по сути своей ему несвойственно или свойст­венно лишь отчасти. “Сказать, что с социализмом "покончено" — значит сказать, что больше не будет успешных попыток его реставрации” , а зна­ние этого находится вне нашей компетенции. И хо­тя он убежден, что возврат к социализму был бы страшным заблуждением, нельзя смешивать свои собственные убеждения с логикой истории. Она не закончилась, и никто не знает, каким будет мир через несколько десятилетий. Речь идет не только о бывших социалистических странах, где переход к рыночной экономике сталкивается с множеством затруднений (а потому возможен сценарий возвра­та к прежнему). Свою неспособность решить труд­нейшие социально-экономические проблемы мо­гут продемонстрировать некоторые прокапиталистические режимы в странах Латинской Америки, что также может привести к возврату социалисти­ческого мифа.

    Ни одна идея не умирает навсегда. И “когда гово­рят, что социализм полностью и окончательно дис­кредитирован, следует задать вопрос: для кого? Для веривших в него? Для объективных ученых? Для будущих историков? В принципе нет такой идеи, которая была бы окончательно дискредитирована. Даже альбигойская ересь, с которой было покончено в XIII в., вновь всплывает на поверхность в некото­рых версиях современного феминизма... И нет та­кой вещи, как “вердикт истории”, а есть лишь со­мнительные и зачастую неумные интерпретации тех, кто сделал своей профессией осуждение про­шлого”. Конечно, полагает Бергер, есть не­мало хорошо информированных и знающих людей, к коим он причисляет и себя самого; для них этот

    миф был всегда несостоятельным. Но человечество по большей своей части состоит не из объективно рассуждающих и хорошо информированных Тем, для кого социализм является предметом веры, всег­да не будет составлять труда так интерпретировать реальность, чтобы она не расходилась с символом веры Для одних рухнул не социализм, а сталинизм, для других это вообще был “государственный капи­тализм” и т.д. Как индивиды, так и социальные группы склонны отрицать неудобные для них фак­ты. Это хорошо известно социологам, а потому не следует искать провиденциальный смысл в проис­шедших переменах. Они к лучшему, но у нас нет ни малейшей гарантии как того, что рыночная эконо­мика победила навеки, так и того, что “блеск социа­листической идеи” померк окончательно Потому-то и нет повода для триумфа, считает Бергер Пере­мены, происшедшие в последние годы, мало что добавили к аргументам в пользу капитализма, но зато привлекли к ним внимание миллионов людей, на своем опыте убеждающихся в том, что вхождение национальной экономики в международную капи­талистическую систему способствует ее развитию и улучшению материального положения большей части населения.

    Интересны некоторые уточнения Бергера в но­вом введении. Так, тезис о том, что и капитализм, и социализм в своем развитии проходят этап роста неравенства в доходах с последующим выравнива­нием, дополняется следующим положением — ка­питализм способствует более быстрому преодоле­нию этих этапов. Этот тезис вызывает некоторые сомнения, поскольку трудно сравнивать несколько веков капитализма с несколькими десятилетиями плановой экономики Если же сравнивать страны

    “третьего мира”, вступившие на путь модернизации по капиталистическому или социалистическому образцу, то здесь позитивные и негативные приме­ры есть в обоих случаях, да и слишком многое зави­сит от различных обстоятельств (скажем, имеются ли полезные ископаемые вроде нефти).

    Интересно и другое уточнение Бергера: остава­ясь критиком социал-демократической модели в ее шведском варианте, он теперь недвусмысленно дистанциируется от крайностей монетаризма (“поли­тически иррелевантной секты”) и отстаивает госу­дарство благосостояния (Welfare State) на манер германского “социального рыночного хозяйства”. С 1948 г., т.е. с начала западногерманского “экономи­ческого чуда”, ФРГ для определения своей системы использует этот термин (soziale Marktwirtschaft). “В таком случае, — отмечает Бергер, — все мы социал-демократы” . Не так давно он придержи­вался иной точки зрения и критиковал демократов за их приверженность Welfare State.

    По интересующим нас вопросам перехода от со­циалистической экономики к капиталистической Бергер высказывается крайне осторожно. Собствен­но говоря, возможны два варианта: либо постепен­ный путь, либо “большой скачок”. Исторический опыт революционных преобразований с их разру­шительным импульсом говорит скорее в пользу постепенности. Для нормального функционирова­ния рыночной экономики и демократии необходи­мы соответствующие институты, которые не возни­кают в результате “большого скачка”. С другой сто­роны, слишком медленное движение и полумеры на пути к рынку не только экономически неэффектив­ны, по и приводят к чудовищной коррупции, слия­нию новых предпринимателей и старых аппаратчиков, продолжающих занимать командные высоты в экономике. К тому же конец социалистической ми­фологии ведет к возрождению национализма. Зла­той век “конца идеологии” (или даже “конца исто­рии”) либералов и неоконсерваторов приходит в ви­де смертоносного трайбализма и новых национа­листических движений.

    В последние годы Бергер руководил работой Ин­ститута исследования экономической культуры в Бостонском университете. Поэтому неудивителен его интерес к тем культурным различиям, которые способствуют или препятствуют переходу от коман­дной экономики к рыночной. Именно они должны находиться в центре внимания нынешних рефор­маторов, которые должны считаться с традициями и навыками, сформированными еще в доиндустриальную эпоху. Ученый сегодня вообще, как правило, не задается вопросом, что есть социализм как тако­вой, поскольку с ним все более или менее ясно. Во­прос состоит в том, “почему капитализм (или пере­ход от социализма к капитализму) блестяще "при­живается" в одних местах и проваливается в других”. Объяснять все культурой — значит ниче­го не объяснять, уподобляясь все объясняющим схемам исторического материализма. У всякого важного исторического феномена имеется множес­тво причин. Свою позицию Бергер определяет как “неовеберианскую” — не в смысле школьного или сектантского следования Веберу, поскольку тот не­редко ошибался (например, в оценке потенциала конфуцианских культур в модернизации). “Не отве­ты, а вопросы Вебера наиболее полезны для нас се­годня” . Хотя Вебер не употреблял термина “экономическая культура”, именно он поставил проблему хозяйственной этики, духа капитализма, которые являются центральными для Бергера.

    Под экономической культурой он понимает “социокультурный контекст, в котором существует экономическая деятельность и экономические ин­ституты”. Культура как таковая совсем не обязательно воздействует на экономические отно­шения. Подход должен быть эмпирическим, уста­навливающим культурные детерминанты эконо­мики в различных обществах. Ревизии требует, на­пример, тезис Вебера о связи капитализма и протес­тантской этики, поскольку имеются исторические данные, показывающие, что сам протестантизм не случайно победил в одних, а не в других регионах Европы, различающихся по семейной структуре. Индивидуализм также не является порождением протестантизма, он возникает много раньше (Бер­гер ссылается на исследования А. Макфарлейна). Конечно, протестантизм был легитимацией капи­талистического развития, скажем, в Англии и Ни­дерландах, но социолог должен принимать во вни­мание еще ряд факторов. Эти размышления Бергера имеют прямое отношение к тем вопросам, которые обсуждаются сегодня в отечественной социологии и публицистике. К сожалению, зачастую вместо серь­езных исследований нам предлагают чисто идеоло­гические “разборки”. Одни ссылаются на Вебера лишь для того, чтобы показать экономическую не­полноценность русского менталитета, ориентиро­ванного на православную соборность и социалисти­ческую коллективность. Как это ни странно, с край­ними западниками сходятся крайние славянофилы, использующие те же аргументы, только на место зна­ка “-” ставится знак “+” (и наоборот по отношению к Западу). Создается такое впечатление, что как те, так и другие предпочитают не вспоминать исто­рию русского капитализма. Достаточно привести в качестве примера роль старообрядчества в форми­ровании русской буржуазии. Разумеется, старооб­рядцы по многим аспектам религии отличаются от кальвинистов, по вряд ли можно отрицать роль ре­лигиозной мотивации хозяйственной деятельности тех, кто никак не придерживался лютеровского по­нимания спасения “только верою”.

    Ссылаясь на ряд исследований последних лет (в том числе своей жены Бригитты Бергер) по социо­логии семьи, Бергер уточняет еще ряд тезисов кни­ги. В частности, исследование воздействия конфу­цианской религии на капиталистическую револю­цию в “маленьких Драконах” дополняется рассмот­рением функций семьи, способствующих капита­листической трансформации этих обществ. В пос­ледние годы эта проблематика стала весьма акту­альной и в самих США, так как обнаружилась гораз­до большая приспособленность эмигрантов из стран Дальнего Востока в сравнении с выходцами из других стран “третьего мира”.

    Еще два уточнения вносятся Бергером в связи с исследованиями, проводимыми им вместе с колле­гами, придерживающимися сходных с ним воззре­ний. Одно из них связано с огромным эмпиричес­ким материалом, собранным Д. Мартином в работе “Языки пламени. Взрыв протестантизма в Латинс­кой Америке”. За шутливой формулой: “Макс Вебер жив, и живет он в Гватемала-Сити!”— стоят недвусмысленные свидетельства о том, что протес­тантизм по-прежнему выполняет модернизаторе-кие функции в “третьем мире”. Эта проблематика также имеет непосредственное отношение к нашей реальности, так как различные протестантские секты ведут в России весьма активную проповедничес­кую деятельность. И требуется провести не одно эм­пирическое исследование, чтобы оценить последст­вия этой миссионерской деятельности для эконо­мической культуры пашей страны.

    Еще одно уточнение связано с исследованием, проведенным Бергером совместно с Х. Кельнером по проблеме “нового класса” (Knowledge class). “Но­вый класс”, или “класс знания”, по-прежнему рас­сматривается им в качестве главного антагониста традиционного среднего класса. Эти два класса раз­личаются и по ценностям, и по идеологии, и по тому, за какие партии отдают голоса их представи­тели. Однако контркультура перестала быть чистым отрицанием капиталистичекой системы, о чем сви­детельствует феномен Juppies и те исследования Х. Кельнера, в которых анализируются деятельность различных групп в сфере образования, менеджмен­та, консалтинга и т.д. Контркультурные ценности оказываются вполне совместимыми с бизнесом; феминизм, экологизм (или “инвайронментализм”), всякого рода “сенситивные” тренировки и “человеческие отношения” в корпорациях (Corpora­te Identity, Unternehmenskultur) оказываются состав­ной частью современного “мягкого” капитализма. Бергер воздерживается от однозначной оценки та­кого “смягчения” и “сенситивности”, по в целом вполне понятно его отношение к “постмодернистс­кой” трансформации капитализма, которая, по его мнению, ведет к утрате конкурентоспособности, не­избежным тратам на экологию, росту налогов и па­дению престижа трудовой этики. Основные тезисы “Капиталистической революции” не новы: по су­ществу, Бергером воспроизводится вся та аргумен­тация в пользу частной собственности, рынка и конкуренции, которая мало изменилась со времен А. Смита. Капитализм предпочтителен, во-первых, потому, что создал материальное благополучие для большего, чем когда бы то ни было в истории, коли­чества людей. В начальный период становления ка­питализма имущественное неравенство росло, но это было связано не столько с формами социально-экономической организации, сколько с рядом де­мографических и технологических переменных. Огромные массы бывших крестьян, устремивших­ся в города Европы и конкурировавших друг с дру­гом на рынке труда, не были порождением капита­лизма, как и техника примитивных мануфактур. Однако за несколько поколений неравенство умень­шилось, поскольку не было избытка рабочих рук, а сложная техника требовала квалифицированного труда, стоимость которого возрастала (как и уровень жизни работников).

    Уже к концу XIX в. развитие капитализма в За­падной Европе полностью расходилось с прогноза­ми Маркса, в том числе и по поводу “абсолютного” и “относительного” обнищания. Сегодня мы явля­емся свидетелями “капиталистической революции” в странах “третьего мира”. Здесь, как и раньше в Европе, исчезают традиционные формы социаль­ной стратификации (сословной, цеховой и т.д.), на месте которых возникает имущественное неравен­ство. Это ведет к росту социальной мобильности, появлению новых общественных стран. В отличие от всех предшествующих обществ современный ин­дустриальный капитализм ставит на первое место личную инициативу, профессиональные навыки и умения и т.д. Поэтому важнейшим фактором соци­альной мобильности становится образование. Оно сделалось настоящим двигателем общества, поскольку университеты стали источником как подго­товки специалистов, так и новых технологий. Одна­ко именно эта подсистема вступает сегодня в проти­воречие с рыночной экономикой. Для Бергера вовсе не рабочий класс выступает антагонистом класса собственников. Процитируем два тезиса Бергера:“14. Современные западные общества характеризу­ются затяжным конфликтом между двумя класса­ми, старым средним классом (занятым в производ­стве и распределении материальных благ и услуг) и новым средним классом (занятым в производстве и распределении символического знания). 15. Новый класс знания является в западных обществах глав­ным антагонистом капитализма”. В этот класс входят, конечно, не только университетские профессора или ученые, но также огромная масса тех, кто получает зарплату от государства и крайне заинтересован в перераспределении бюджета, в пе­редаче государству все новых и новых функций. Всякого рода леволиберальная и социалистическая идеология является на деле этатистской. “Могиль­щиком” капитализма оказывается не пролетарий, а разного рода “белые воротнички”, способствующие высокому налогообложению предпринимателей не во имя “красных” или “зеленых” лозунгов, а в силу своих классовых интересов.

    Как социолог Бергер считает такое противоречие неустранимым и наиболее характерным для поли­тической борьбы западных обществ. Как сторонник неоконсервативной идеологии он явно симпатизи­рует собственникам, а не “техноструктуре”, не гово­ря уже о богемной контркультуре. Временами чув­ствуется ностальгия Бергера по тем временам, когда свободе предпринимательства не так мешали профсоюзы, чиновники, “зеленые”, феминистки и вооб­ще все те, кто живет за счет налогов, снятых со счета бизнесмена. Правда, капитализм того времени со­здавал изобилие для явного меньшинства, тогда как нынешний способствует вертикальной мобильнос­ти и более динамичен.

    Идеал Бергера соответствует давнему утвержде­нию: “... чем меньше государства, тем лучше госу­дарство”. Поэтому он и не является сторонником не только социализма и всевозможных утопий “треть­его пути”, но и практики европейкой социал-демок­ратии. Эта тематика хорошо известна читателю ста­тей наших публицистов, повторяющих сейчас тези­сы, популярные во времена Р. Рейгана и М. Тэтчер с их прославлением свободного рынка и священных прав частной собственности.

    От наших публицистов Бергера отличает то, что он при всех своих симпатиях к свободному пред­принимательству (“laissez-faire”) не упрощает ре­альную ситуацию, в которой находятся развитые капиталистические страны. Неоконсервативная программа, в сущности, провалилась именно в тех странах, где ее наиболее последовательно пытались проводить, и сегодняшние проблемы, скажем ан­глийской экономики, непосредственно связаны с прямолинейным монетаризмом. Бергер отчетливо представляет все проблемы сегодняшнего капита­лизма и не отождествляет его с раем. Более того, он понимает, что капитализм совсем не обязательно ведет к демократии и защите прав человека. Просто вероятность демократического правления при ка­питализме несравнимо больше, чем при социализ­ме, поскольку жесткий государственный контроль над экономикой влечет за собой авторитарные и тоталитарные режимы.

    Очень интересны размышления Бергера о соот­ношении капитализма с западной “культурой инди­видуальной автономии”. Эта тематика широко об­суждается со времен выхода работ М. Вебера, В. Зомбарта и других социологов конца XIX — начала XX в. Концепция Бергера разрабатывается в контексте “веберовской парадигмы”, но он не ограничивается подчеркиванием роли протестантизма в формиро­вании капиталистического этоса. Истоки западной индивидуальности нужно искать в довольно дале­ком прошлом. Индивидуализм нередко выводится из капитализма, хотя на деле первый был одним из условий становления второго. Буржуазная культура способствовала закреплению идеала индивидуаль­ной автономии, особенно в протестантских странах. Но капитализм может существовать и без этого иде­ала, хотя такие его составные части, как активность, самодисциплина, рациональный контроль, изобре­тательность, — необходимые условия капитализма в любом обществе. Автономный индивид, способ­ный действовать на свой страх и риск, принимать рациональные решения, необходим для капиталис­тического хозяйствования, но он совсем не обяза­тельно является индивидуалистом или вообще Ho­mo Oeconomicus, каковым нередко представляют за­падного предпринимателя как критики капитализ­ма, так и иные его популяризаторы. “Капитализму требуются институты (прежде всего семья и рели­гия), которые уравновешивают анонимные сторо­ны индивидуальной автономии посредством об­щинной солидарности” . Общество, в кото­ром распались семейные, соседские, общинные и т.п. связи, не жизнеспособно, так как в нем царит не конкуренция, а преступность. Капиталистической экономике требуются законопослушные, платящие налоги, образованные и хотя бы внешне моральные производители, а не те “деловые люди”, с которыми, увы, неизбежно ассоциируется слово “предприни­матель” у нас в стране.

    Как видим, Бергер стремится дать непредвзятое и объективное определение капитализма, показать его генезис, специфику и преимущества. Ясно так­же, что альтернативы капитализму в ближайшем будущем практически нет. Однако это не означает, что капитализм представляется ему лишь в розовом свете и что социализм не сможет возродиться из пепла. Предпочтительность капитализма по срав­нению с социализмом связана для Бергера с боль­шей свободой индивида и экономической эффек­тивностью.

    Социолог тем и отличается от пророка или иде­олога, что стремится к свободному от оценочных суждений исследованию социальной реальности. И хотя в некоторых работах Бергера ощутимо влияние идеологии неоконсерватизма, в целом его подход к современности и процессу модернизации — это подход ученого, а не политика. Он стремится избе­гать как “руководств к действию”, так и однознач­ных, претендующих на всеобщность решений раз­личных проблем современного общества Да и как можно однозначно определить современность? Для Бергера она имеет свои положительные и отрица­тельные стороны. Но он не пессимист.

    Например, в анонимности, присущей бюрокра­тии, он видит не только зло, но и своего рода благо, поскольку она предполагает равное ко всем отноше­ние. Урбанизацию и состояние современного горо­да он характеризует не только как социальную пато­логию с ее преступностью, нищетой и т.д., но и как символ надежды и свободы для многих людей, приобщающихся к современной культуре. Бергер ре­ально смотрит на кризис современности, причины которого для него не только в принудительности и отчужденности современных социальных институ­тов и структур, но и в неспособности индивида при­способиться к ним.

    Излагая воззрения Бергера, мы неоднократно указывали на не вполне убедительные или аргумен­тированные выводы. Однако не вызывает сомнений центральный тезис его концепции, рыночная эко­номика не только эффективнее командной, но она также способствует появлению демократических институтов. Из этого, конечно, не следует, что капи­тализм автоматически влечет за собой гарантии ин­дивидуальной свободы, всеобщее благосостояние и т. д. Социология ничего не знает о целях провиде­ния, а история появляется закономерным движени­ем к какому бы то ни было “изму” — будь то к социализму или капитализму “Реальный социа­лизм” был патологической крайностью современ­ной цивилизации, но и в своей “нормальности” она ведет к “пирамидам жертв”, приносимых ради “про­гресса” и “модернизации”.

    Большое внимание в своих работах Бергер уде­ляет существованию индивида в современном ми­ре Но на главные вопросы человеческого бытия со­циология (как и наука вообще) не может дать ответа Возможно, самой привлекательной чертой концеп­ции Бергера является осторожный скептицизм, не­верие в громогласные обещания современных ми­фов. По сути дела, в основе его социологии лежат установки протестантского либерализма, органич­но сочетающего социальный индивидуализм с христианским гуманизмом.

     





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.