IV. ФЕНОМЕНАЛЬНОЕ ПОЛЕ - Феноменология восприятия - Морис Мерло-Понти - Синергетика - Философия на vuzlib.su
Тексты книг принадлежат их авторам и размещены для ознакомления Кол-во книг: 64

Разделы

Философия как наука
Философы и их философия
Сочинения и рассказы
Синергетика
Философия и социология
Философия права
Философия политики

  • Статьи

  • IV. ФЕНОМЕНАЛЬНОЕ ПОЛЕ

    Теперь понятно, чему посвящены следующие главы. «Чув­ствование» снова стало для нас вопросом, Эмпиризм лишил его всякой таинственности, сведя к освоению качества. Это стало возможным благодаря удалению от обычного его пони­мания. Как правило, в обыденном опыте различаются «чувст­вование» и «познание», причем это различие не является различием между качеством и понятием. Богатое понятие чувствования использовалось еще романтиками и, к примеру, Гердером. Оно обозначает у них опыт, в котором нам даются не «мертвые» качества, но активные свойства. Для видения лежащее на земле деревянное колесо не есть то же самое, что колесо нагруженное. Тело, находящееся в покое, не есть для видения то же самое, что тело, в котором уравновешивается взаимодействие противоположных сил.1 Ребенок, обжегшись, иначе смотрит на огонек свечи, тот уже не привлекает его, но, наоборот, буквально отталкивает.2 Видение проникается неким смыслом, который определяет его функцию в картине мира и нашем существовании. Чистое quale*33* существует для нас лишь тогда, когда мир является чистым зрелищем, а собственное тело — неким познаваемым непредвзятым разу­мом механизмом.3

    1 Koffka. Perception, an Introduction to the Gestalt Theory. P. 558—559.

    2 Koffka. Mental Development // Psyhologies of 1925. Worcester, 1928.

    3 Scheler. Die Wissensformen und die Gesellschaft. S. 408.

    Чувствование, напротив, обогащает всякое качество жизненной ценностью, с самого начала его схваты­вает в его значении для нас, для этой грузной массы, каковой является наше тело, вот почему оно всегда соотносится с телом. Проблема заключается в том, чтобы понять эти необычные отношения, которые завязываются между различ­ными сторонами пейзажа или между пейзажем и мной, то есть воплощенным в нем субъектом, и благодаря которым объект восприятия может стать сценой или imago*34* целого отрезка жизни. Чувствование есть не что иное, как это жизненное сообщение с миром, которое делает для нас мир привычным местом нашей жизни. Именно ему объект восприятия и воспринимающий субъект обязан своей плотностью. Чувство­вание — это своего рода интенциональная ткань, и усилие познания будет направлено на то, чтобы ее расплести. Проблема чувствования возвращает нас к проблеме ассоциации и пассивности. Последние перестали быть проблемами, по­скольку классические философы то понижали, то возвышали их, считали их то всем, то ничем; порой ассоциация понима­лась как обычное фактическое сосуществование, порой ее выводили из умственного построения, порой пассивность перемещалась от вещей к разуму, порой рефлексивный анализ видел в ней деятельность рассудка. Эти понятия наполнятся смыслом, если мы будем отличать чувствование от качества: тогда ассоциация или, скорее, «согласие» в кантианском смысле, окажется центральным феноменом перцептивной жиз­ни, ибо представляет собой построение некоей значимой совокупности вне какой бы то ни было идеальной модели, в этом случае различие перцептивной и понятийной жизни, пассивности и спонтанности уже не стирается в рефлексивном анализе, ибо единичность ощущения уже не вынуждает нас выискивать принцип всеобщей согласованности в какой-то связующей активности. Наконец, вслед за чувствованием необходимо дать новое определение и разумению, поскольку общая связующая функция, которую признает за ним в конечном счете кантианство, свойственна, выходит, любой интенциональной жизни и потому ее уже недостаточно для его определения. Мы постараемся показать восприятие как инстинктивную инфраструктуру, в то же время — как выст­роенную разумом суперструктуру. Как говорит Кассирер, эмпиризм, урезая восприятие сверху, урезал его и снизу: 1 впечатление лишается как инстинктивного и аффективного смысла, так и идеального значения.

    1 Cassirer. Philosophic der Symbolischen Formen. T. Ill: Phanomenoiogie der S. 77-78.

    Можно было бы добавить, что, урезая восприятие снизу, трактуя его как знание и забывая его экзистенциальную основу, мы урезаем его и сверху, поскольку принимаем как данность и обходим молчанием решающий момент восприятия: возникновение истинного и точного мира. Рефлексия только тогда достигнет центра феномена, когда будет в состоянии прояснить его соприродность жизни и рациональную интенциональность.

    Итак, и «ощущение», и «суждение» утратили явную про­зрачность: мы видели, что они были прозрачны благодаря предубеждению в отношении мира. Как только пытались, опираясь на них, трактовать деятельность сознания, предста­вить их в качестве моментов восприятия, воскресить пре­данный забвению опыт восприятия и столкнуть их с ним, они тут же становились непостижимыми. Настаивая на этих трудностях, мы незаметно выходим на иной план анализа, переходим к новому измерению, в котором они должны исчезнуть. Критика гипотезы постоянства и, в более широком плане, редукция идеи «мира» открывают феноменальное поле, которое нам надлежит теперь получше очертить, толкают нас на поиски непосредственного опыта, каковой нам следует так или иначе соотнести с научным знанием, с психологической и философской рефлексией.

    Наука и философия веками жили изначальной верой в восприятие. Восприятие выходит на мир вещей. Это значит, что оно нацелено на некую истину в себе, в каковой находится разумное основание всех явлений. Восприятие подразумевает, что опыт в любой момент может быть согласован с опытом любого предыдущего и любого последующего моментов, пер­спектива моего сознания — с перспективами других сознаний, что все противоречия могут быть разрешены, что единичный и интерсубъективный опыты представляют собой цельный текст, лишенный каких бы то ни было пробелов, что нечто неопределенное для меня в настоящий момент будет обяза­тельно определено каким-то более полным знанием, которое предсуществует во всякой вещи или, точнее, и является самой вещью. Поначалу наука была всего лишь следствием или усилением того движения, в котором образовывались воспри­нимаемые вещи. Как вещь является инвариантом любого чувственного и любого индивидуального перцептивного поля, так и научное понятие является способом фиксации и объективации феноменов. Наука определяла теоретическое состояние тел, которые не подвержены воздействию никакой силы, тем самым определяла и силу, воссоздавая при помощи этих идеальных составляющих действительно наблюдавшиеся феномены. Она статистически устанавливала химические свой­ства чистых тел, выводя из них свойства тел эмпирических, оставаясь, как могло казаться, в плане настоящего творчества ИЛИ) во всяком случае, обнаруживая имманентное миру разумное основание. Понятие единого геометрического прост­ранства, которое безразлично к тому, что его наполняет, и понятие чистого перемещения, которое ничуть не искажает свойств объекта, обеспечивали феноменам среду инертного обитания, в которой каждое событие могло быть привязано к физическим условиям, предопределившим произошедшие из­менения, и содействовали, таким образом, этому закоснению бытия, которое переходило в ведение физики. Разрабатывая понятие вещи, научное знание не отдавало себе отчета в том, что им движет предрассудок. Именно оттого, что восприятие, будучи причастным жизненному миру и предваряя всякое теоретическое мышление, воспринимало себя как восприятие бытия, рефлексия полагала, будто может обойтись без его генеалогии и довольствовалась тем, что исследовала условия его возможности. Даже если принимались в расчет издержки детерминирующего сознания,1 даже если допускалось, что конституирование объекта не может быть доведено до конца, вне того, что говорит об объекте наука, нельзя было ничего о нем сказать, естественный объект оставался для нас неким идеальным единством и, согласно знаменитому выражению Лашелье, переплетением общих свойств. И напрасно лишали науку всякой онтологической ценности, оставляя за ней ценность только методологическую,2 такое начинание ничего не меняло по существу в философии, поскольку одно лишь мыслимое бытие оставалось в ведении научных методов.

    1 Как это делает Брюнсвик.

    2 Ср.,  например:   Brunschvicg. L'Experience  humaine  et la  Causalite  physique. p. 536-

    Живое тело, условия его существования не могли избежать определений, каковые только и делали объект объектом, без которых ему вообще не было места в системе опыта. Ценностные предикаты, придаваемые ему рефлексирующим суждением, переходили в бытие как первооснова физико-хи­мических свойств. Обыденный опыт обнаруживает некую согласованность и смысловое отношение между жестами, Улыбкой и тоном говорящего человека. Но эта выразительная взаимообусловленность, которая выставляет человеческое тело как проявление определенного способа быть в мире, объясня­лась в механицистской физиологии как цепь каузальных отношений. Следовало лишь связать центростремительные условия с центробежным феноменом выражения, свести к безличным процессам этот особый способ отношения к миру, каковым является человеческое поведение, представить опыт как вершину физической природы, превратить живое тело в бездушную вещь. Таким образом, эмоциональные и практи­ческие позиции живого субъекта в отношении мира загонялись в рамки психофизиологического механизма. Любая оценка должна была проистекать из переноса, в котором самые сложные ситуации истолковывались в свете их способности порождать элементарные ощущения удовольствия или боли, каковые, в свою очередь, тесно увязывались с нервной системой. Двигательные побуждения живого существа преобразовывались в некие объективные движения: воля понималась как мгновенное волевое решение, поступок был полностью подчинен нервной организации. Чувствование, оторванное таким образом от эмоциональных и двигательных функций, оказывалось обычной способностью восприятия качества, и физиологии мнилось, что она может проследить воздействие внешнего мира на живое существо, начиная с рецепторов и кончая центральной нервной системой. Живое тело, подверг­нутое таким преобразованиям, переставало быть моим телом, зримым выражением конкретного Ego, оказываясь вещью среди других вещей. Соответственно тело другого не могло казаться мне оболочкой другого Ego. Оно было всего лишь машиной, и восприятие другого не могло быть по-настоящему восприятием другого, поскольку оно вытекало из сравнения и не вкладывало в эту машину ничего, кроме сознания вообще, внеположной ему и его движениям причины. Уже не было, следовательно, никаких россыпей Я, сосуществующих в мире. Все конкретное содержание «психик», вытекающее, согласно законам психофизиологии и психологии, из всеобщего детер­минизма, было заключено в-себе. Уже не было никакого истинного для-себя, разве что мышление ученого, которое рассматривает эту систему и лишается в ней места. Стало быть, в то время как живое тело становилось внешностью, лишенной внутреннего мира, субъективность становилась внутренним миром, лишенным внешнего проявления, беспристрастным зрителем. Натурализм науки и спиритуализм всеобщего конституирующего субъекта, которым завершалось осмысление науки, сходились в том, что нивелировали опыт: конституи­рующему Я эмпирические Я представлялись объектами. Эм­пирическое Я является своего рода незаконнорожденным понятием, смесью бытия-в-себе и бытия-для-себя, статус которой рефлексивная философия не могла никак определить. Обладая конкретным содержанием, это Я сливается с опытом, то есть перестает быть субъектом, — будучи субъектом, оно лишается какого бы то ни было содержания, сливается с трансцендентальным субъектом. Идеальность объекта, объекти­вация живого тела, пребывание разума в сфере ценностей, несоизмеримой с природой — вот составляющие этой прозрач­ной философии, к которой приходили, следуя направленности познания, определявшейся восприятием. Разумеется, можно заявить, что восприятие — это начинающая наука, а наука — методичное и полное восприятие,1 ведь наука всего лишь некритично следовала установленному воспринимаемой вещью идеалу познания.

    Но эта философия разрушается на наших глазах. Первым испарился естественный объект, и даже физика, настаивая на перестановке и переделке выкованных ею чистых понятий, вынуждена была признать ограниченность собственных опре­делений. Организм в свою очередь ставит перед физико-хи­мическим анализом не какие-то фактические проблемы, свойственные всякому сложному объекту, но принципиальную проблему значимого бытия.2

    1 Ср., например: Alain. Quatre-vingt-un chapitres sur l’Esprit et les passions. P.19; Brunschvicg. L’Experience humaine et la Causalite physique. P.468

    2 Ср.: Merleau-Ponty. La Structure du Comportement и часть I наст. изд.

    В более общем плане под вопросом оказывается идея универсума мышления, или уни­версума ценностей, в которой сталкиваются и примиряются все мыслящие жизни. Природа не является геометрической сама по себе, она видится таковой благоразумному наблюда­телю, который придерживается макроскопических данных. Человеческое общество не есть сообщество здравомыслящих умов, оно видится таковым только в развитых странах, где на Время и на ограниченном пространстве было достигнуто экономическое и жизненное равновесие. Опыт хаоса — как в спекулятивном, так и в ином планах — заставляет нас Рассматривать рационализм в исторической перспективе, которой он из принципа пытался избежать, искать философию, которая позволит нам понять возникновение разума в мире каковой не был им сотворен, подготовить жизненную основу, без которой разум и свобода опустошаются и уничтожаются. Нельзя уже говорить, что восприятие — это начинающая наука, напротив, классическая наука есть не что иное, как восприятие, которое забыло о своих началах и мнит себя завершенным. Первым собственно философским актом должно стать возвращение к жизненному миру, находящемуся по сю сторону от мира объективного, поскольку только в нем мы смогли бы понять законы и пределы объективного мира, вернуть вещи ее конкретный облик, организмам — их собст­венный способ отношения к миру, субъективности — неотъ­емлемую от нее историчность, отыскать феномены, тот слой жизненного опыта, через который нам впервые даются Другой и вещи, вся система «Я — Другой — веши» в момент ее зарождения, только в нем мы могли бы вернуть к жизни восприятие, не поддавшись на уловку, в силу которой восприятие забывает о себе и о собственной фактичности в пользу объекта, каковой оно нам представляет, и рациональ­ной традиции, в основании которой оно находится.

    Это феноменальное поле не есть вовсе «внутренний мир», «феномен» — это не какое-то «состояние сознания» или «психический факт», феноменальный опыт не сводится к интроспекции и интуиции в бергсоновском смысле.*35* Долгое время говорили, что объект психологии «не имеет простран­ственного измерения», что он «доступен только индивиду», из чего следовало, что его можно было постичь только в весьма своеобычном акте, «внутреннем восприятии», то есть интро­спекции, в котором субъект и объект сливались друг с другом, а знание достигалось через их совпадение. Возвращение к «непосредственным данным сознания» было тогда совершенно безнадежным делом, поскольку философский взор стремился быть тем, что он в принципе не мог видеть. Проблема была не только в том, чтобы разрушить предрассудок в отношении внешнего мира, как это для начала рекомендует сделать любая философия, и не в том, чтобы описывать разум на языке, предназначенном для описания вещей. Она отличалась намно­го более радикальным характером, поскольку интериорность, определяемая через впечатление, вообще уклонялась от всякой возможности выражения. Проблематичным становилось не только сообщение философских интуиций другим людям, точнее, оно сводилось к своего рода заклинанию, призванному вызвать в них переживания, аналогичные переживаниям фи­лософа, сам философ был не в состоянии отдать себе отчета  в том, что же он видит в данное мгновение, поскольку для этого требовалось это осмыслять, то есть фиксировать и деформировать. Неопосредованная жизнь была обречена на уединенность, слепоту и безмолвие. Возвращение к феноме­нальному полю ничего подобного не предлагает. Чувственная конфигурация объекта или жеста, являемая нашему взору критикой гипотезы постоянства, не познается в невыразимом совпадении, она «понимает» самое себя в некоем освоении, которое всем нам знакомо по тем моментам, когда мы говорим, что «нашли» кролика в листве на рисунке-голово­ломке или «уловили» какое-то движение. Стоит отбросить предрассудок, связанный с ощущениями, и человеческое лицо, подпись, поведение перестают быть обычными «визуальными данностями», психологическое значение которых нам надлежит искать в собственном внутреннем мире, психика другого становится непосредственным объектом, как бы отмеченным печатью имманентного значения. Говоря в более общем плане, меняется само понятие неопосредованного: таковым будет уже не впечатление, не объект, который совпадает с субъектом, но смысл, структура, спонтанное упорядочение частей. То же самое происходит и с собственной моей «психикой», поскольку критика гипотезы постоянства учит меня рассматривать сочле­нения, единую мелодию моих поведений в качестве первичных данных внутреннего опыта, дает понять, что интроспекция, если свести ее к чистой позитивности, также призвана разъяснять имманентный смысл определенного поведения.

    1 Вот почему в последующих главах мы прибегаем как к внутреннему опыту нашего собственного восприятия, так и к «внешнему» опыту воспри­нимающих субъектов.

    Таким образом, отвергая объективный мир как предрассудок, мы вовсе не погружаемся в потемки внутреннего мира. Более того, этот проживаемый мир вовсе не закрыт, как «бергсонов-ская интериорность», для наивного сознания. Подвергая кри­тике гипотезу постоянства и срывая покров с феноменов, психолог идет, конечно, против естественного движения по­знания, которое не обращает внимания на перцептивные операции и выходит прямо к их телеологическому результату. Нет ничего труднее, чем в точности знать, что же мы видим. «Есть в естественной интуиции своего рода „криптомеханизм", чтобы достичь феноменального бытия, нам необходимо его разрушить»,1 имеется также некая диалектика, посредством которой восприятие прячется от самого себя.

    1 Scheler. Die Idole der Selbsterkenntnis. S. 106.

    Но если сущность сознания заключается в том, что оно оставляет в забвении собственные феномены, содействуя тем самым об­разованию «вещей», забвение это не есть собственно отсутст­вие, в забвении остается нечто такое, что могло бы благодаря сознанию присутствовать, иначе говоря, сознание вольно забывать феномены только потому, что оно в равной мере вольно их вспоминать, оно пренебрегает ими в пользу вещей потому только, что они-то и образуют колыбель вещей. Нельзя, например, сказать, что они абсолютно неизвестны научному сознанию, заимствующему в жизненном опыте все познавательные модели, все дело в том, что оно их не «тематизирует», не проясняет горизонты перцептивного созна­ния, которыми оно окружено и конкретные отношения которых оно пытается объективно представить. Стало быть, феноменальный опыт не сводится, в отличие от бергсоновской интуиции, к переживанию какой-то неведомой реальности, к которой нет никакого методического доступа, — это разъяс­нение или выявление той преднаучной жизни сознания, которая одна наполняет смыслом все научные операции, с которой все они все время соотносятся. Это не шаг к иррационализму, это интенциональный анализ.

    Мы видим, что феноменологическая психология, отличаясь от интроспективной психологии по всем своим характеристи­кам, расходится с нею и в самом главном. Интроспективная психология намечала на границах физического мира некий участок сознания, где физические понятия теряли свою силу, но ведь психолог был убежден, что сознание является участком бытия, что его можно исследовать так же, как свой участок исследует физик. Он пытался описывать данные сознания, не ставя под вопрос абсолютное существование окружающего мира. Идя рука об руку с ученым и здравым смыслом, он рассматривал объективный мир в качестве логического обрам­ления всех своих описаний и среды своего мышления. Он не хотел видеть того, что этот предрассудок определял смысл, который он придавал слову «бытие», вовлекал его в деятельность сознания, понимаемую как «психический факт», уводя его таким образом от настоящего сознавания или настоящей неопосредованности, делая тщетными все предосторожности, на которые он шел, боясь исказить «внутреннее». То же самое было с эмпиризмом, когда он заменил физический мир миром внутренних событий. Этого не избежал и Бергсон, когда стал противопоставлять «множественность сплавления» и «множест­венность наложения». Ибо речь по-прежнему шла о двух видах бытия. Просто-напросто энергию механическую заменили энергией духовной, прерывистое бытие эмпиризма — бытием текучим, о котором тем не менее говорилось, что оно течет, которое, таким образом, описывалось в третьем лице. Делая темой рефлексии Gestalt, психолог порывает с психологизмом, ибо смысл, сцепление, «истина» воспринимаемого мира уже не зависят от нечаянного столкновения наших ощущений, как представляет их нам наша психофизиологическая природа, они определяют их пространственные и качественные значения,1 составляют их неустранимую конфигурацию.

    1 Ср.: Merleau-Ponty. La Structure du Comportement. P. 106—119, 261.

    Это значит, что трансцендентальная установка уже присутствует в описаниях психолога, если последние хоть сколько-нибудь точны. Созна­ние, становясь объектом анализа, отличается такой особен­ностью, что его невозможно анализировать, даже в какой-то наивной форме, не отказавшись от постулатов здравого смысла. Если, к примеру, мы ставим проблему позитивной психологии восприятия, допуская при этом, что сознание заключено в тело и потому подвержено воздействию мира в себе, мы должны будем описывать объект и мир в том виде, в каком они представляются сознанию, напрямую сталкиваясь с таким вопросом: не является ли этот непосредственно присутствующий мир, единственный мир, который нам ведом, единственным миром, о котором имеет смысл говорить? Любая психология сталкивается с проблемой конституирования мира.

    Итак, психологическая рефлексия, раз начавшись, неизмен­но выходит за свои рамки. Признав своеобразие феноменов в отношении к объективному миру, убедившись, что через них мы и познаем объективный мир, она вынуждает присовокупить их к любому возможному объекту и пытается понять, как он через них конституируется. Таким образом, феноменаль-поле становится полем трансцендентальным.  Становясь всеобщим очагом знаний, сознание перестает быть отдельным участком бытия, некоей совокупностью «психических» содержаний, оно уже не пребывает, его уже не удержать в области «форм», от которой отправлялась психологическая рефлек­сия, — сами формы, равно как и все вещи, существуют для него. Не может быть и речи о том, чтобы описывать заключенный в нем наподобие какой-то непрозрачной даннос­ти жизненный мир, его надо конституировать. Разъяснение, обнажившее жизненный мир по сю сторону от объективного мира, продолжается в отношении самого жизненного мира и обнажает — по сю сторону феноменального поля — поле трансцендентальное. Система «Я — Другой — мир» тоже становится объектом анализа, дело за тем, чтобы пробудить мысли, которые конститутивны по отношению к другому и к самому «я» как индивидуальному субъекту, и к миру, как полюсу моего восприятия. В этой новой «редукции» только один настоящий субъект — мыслящее Ego. Этот переход от оестествленного к оестествляющему, от конституированного к конституирующему должен бы завершить начатую психологией тематизацию, не оставив в моем знании ничего неявного или подразумевающегося. В нем я достигаю полного владения собственным опытом и полного соответствия рефлексирующего и рефлексируемого. Такова обычная перспектива трансцендентальной философии, такова, по крайней мере на первый взгляд, программа трансцендентальной феноменологии.1

    1 В этих терминах она представлена в большинстве текстов Гуссерля, причем даже в некоторых текстах позднего периода.

    Одна­ко феноменальное поле, как определили мы его в этой главе, ставит перед прямым и полным разъяснением одно принци­пиальное препятствие. Да, психологизм преодолен, смысл и структура воспринимаемого не являются уже просто производ­ными психофизиологических событий, рациональность не есть результат счастливой случайности, в силу которой совпали разрозненные ощущения, признана первичность Gestalt'a. Но если последний и может быть выражен через внутренний закон, то нельзя рассматривать этот закон как некую модель обнаружения структурных феноменов. Их выявление не есть обнаружение предсуществующего закона. Наше восприятие признает за «формой» исключительную роль вовсе не оттого, что она представляет собой некое состояние равновесия, разрешает предельную проблему и определяет, в кантовском смысле, возможность мира, она есть не условие возможности мира, а его явленность, она есть зарождение нормы, а не реализация нормы, она есть не проекция внутреннего на внешнее, но идентичность того и другого. Не будучи следст­вием смены психических состояний, она тем более не может быть и идеей. Gestalt круга есть не математический его закон, но его характерное свойство. Признание феноменов в качестве исходного порядка отвергает эмпиризм как объяснение порядка и разума через сплетение фактов и случайностей природы, но сохраняет при этом и за разумом, и за порядком характер фактичности. Если бы всеобщее конституирующее сознание было возможным, то исчезла бы всякая непрозрачность фактичности. Если, следовательно, мы хотим, чтобы рефлексия сохраняла за объектом, на который она направлена, его отличительные характеристики, чтобы она по-настоящему его понимала, мы не можем считать ее простым возвращением ко всеобщему разуму, не можем предполагать, что она так или иначе осуществится в нерефлексивном, мы должны относиться к ней как к творческой операции, которая сопричастна фактичности нерефлексивного. Вот почему лишь феноменология говорит о трансцендентальном поле. Это слово означает, что пред взором рефлексии нет и не может быть полного мира или множественности развернутых и объективированных мо­над, что она располагает всего лишь частичным видением и ограниченными возможностями. Вот почему феноменология является собственно феноменологией, то есть изучает явленность бытия сознанию, отнюдь не предполагая, что его возможность дана заранее. Нельзя не поразиться тому, что трансцендентальные философии классического типа всегда обходят вопрос о возможности достижения полного объясне­ния, в отношении которого делается допущение, что где-то оно достижимо. Им достаточно того, что оно необходимо, и обо всем, что есть, они судят от имени того, что должно быть, от имени идеи знания. На деле мыслящее Ego не может упразднить своей сопричастности индивидуальному субъекту, который всякую вещь познает в своей частной перспективе. Рефлексии не под силу сделать так, чтобы в туманный день я вообще перестал видеть солнце, не видел, что оно «встает», «заходит», чтобы я в своем мышлении отказался от культур­ного инструментария, подготовленного моим образованием, предыдущими усилиями, историей моей жизни. Стало быть, мне не под силу оживить и соединить в себе все исходные мысли, которые необходимы моему восприятию или моему настоящему убеждению. Такая философия, как критицизм, не признает, в конечном итоге, никакой значимости за этим пассивным сопротивлением, словно бы вовсе не обязательно становиться трансцендентальным субъектом, чтобы иметь пра­во на такое утверждение. Она, следовательно, предполагает, что мысль философа не подчинена никакой ситуации. Отправляясь от зрелища мира, которое есть не что иное, как зрелище природы, открытой множеству мыслящих субъектов, она отыскивает условие возможности этого единственного в своем роде мира, открытого нескольким эмпирическим «я», находя его в Я трансцендентальном, в котором все они участвуют, не нарушая его целостности, ибо это трансцендентальное Я есть не Бытие, но Единство, или Ценность. Вот почему в кантианстве не ставится проблема познания другого: транс­цендентальное Я, о котором говорит эта философия, это одновременно и мое «я» и «я» другого, анализ сразу выходит за рамки моего «я», дело только за тем, чтобы выявить всеобщие условия, определяющие возможность мира для Я — не суть важно моего «я» или «я» другого — этому анализу чужд вопрос: кто мыслит? Если современная философия, напротив, считает фактичность своей главной темой, а другой становится для нее проблемой, то это потому, что она стремится к более радикальному осознанию. Рефлексия не может быть полной, она не может стать полным освещением объекта если, сознавая свои результаты, она не будет сознавать самое себя. Мало занять рефлексивную позицию, укрывшись в несокрушимом Cogito, — надо поразмыслить над самой этой рефлексией, понять естественную ситуацию, каковой она, как сама сознает, следует и каковая, стало быть, входит в состав ее определения; мало практиковать философию — следует отдать себе отчет в преобразованиях, каковые она привносит в образ мира и в наше существование. Лишь при этом условии философское знание может стать абсолютным, перестав быть специальностью или техникой мысли. Вот почему не стоит уже утверждать абсолютное Единство, которое тем сомнитель­нее, что ему нет нужды осуществляться в Бытии; центром философии не является больше самостоятельная трансценден­тальная субъективность, находящаяся везде и нигде, центр находится там, где постоянно начинаются рефлексии, в той точке, где индивидуальная жизнь направляет рефлексию на самое себя. Рефлексия только тогда рефлексия, когда не воспаряет над собой, но сознает себя рефлексией-о-нерефлексивном и, следовательно, изменением структуры нашего су­ществования. Выше мы уже уличали бергсоновскую интуицию и интроспекцию в том, что они ищут знание путем совпаде­ния. На другом конце философии — в понятии всеобщего конституирующего сознания — мы находим подобную ошибку. Заблуждение Бергсона заключается в том, что он полагает, будто мыслящий субъект может слиться с объектом, над которым он размышляет, будто знание, расширяясь, может слиться с бытием; заблуждение рефлексивной философии заключается в том, что она полагает, будто мыслящий субъект может поглотить, полностью захватить мыслимый объект, будто наше бытие сводится к нашему знанию. Мыслящий субъект никогда не совпадает с субъектом иррефлексивным, которого мы пытаемся познать; равно как нам не дано целиком и полностью стать сознанием, свести себя к трансцендентальному сознанию. Если бы нам удалось быть созна­нием, то мир, наша история, воспринимаемые объекты предстали бы перед нами в виде систем прозрачных отноше­ний. Дело, однако, в том, что, даже не затрагивая психологии, пытаясь понять в непосредственной рефлексии без привлече­ния разнообразных приемов индуктивного мышления, что же такое движение или воспринимаемый круг, мы в состоянии осветить это фактическое событие не иначе, как варьируя его в воображении и удерживая с помощью мышления инвариант этого ментального опыта, мы в состоянии проникнуть в индивидуальное не иначе как обходным путем, через пример, то есть лишив индивидуальное фактичности. Вопрос, следова­тельно, заключается в том, чтобы понять, может ли мышление перестать быть всецело индуктивным и освоиться с неким опытом до такой степени, чтобы воспринять всю его текстуру, чтобы его в себе повторить. Трансцендентальной, то есть Радикальной, философия становится не тогда, когда обустраивается в абсолютном сознании, не давая себе труда упомянуть о ведущих к нему путях, но тогда, когда она самое себя воспринимает как проблему, не тогда, когда постулирует полную проясненность знания, но когда считает эту презумп­цию разума основной философской проблемой.

    Вот почему исследование восприятия надо было начинать с психологии. В противном случае нам ни за что не понять подлинного смысла трансцендентальной  проблемы,  ибо  мы

    прошли бы мимо тех путей, которые ведут к ней исходя из естественной установки. Нам следовало бы наведаться в это феноменальное поле и познакомиться через психологические описания с субъектом феноменов, в противном случае мы оказались бы, подобно рефлексивной философии, в трансцен­дентальном, якобы данном раз и навсегда, измерении, пройдя мимо подлинной проблемы конституирования. Не следовало, однако, начинать психологического описания, не вскрыв того обстоятельства, что лишь очистившись от всякого психологиз­ма оно может стать философским методом. Чтобы пробудить к жизни погребенный под его результатами перцептивный опыт, мало было представить его описания, которые могли бы быть неверно понятыми, следовало определить некоторыми философскими отсылками и наметками ту точку зрения, с которой они могут казаться истинными. Вот почему мы не могли, начиная нашу работу, обойтись без психологии и вот почему одной психологией тут не обойдешься. Опыт опережает философию, и последняя есть не что иное, как проясненный опыт. Ну а теперь, когда феноменальное поле так или иначе очерчено, поспешим в эту неоднозначную область, идя пона­чалу шаг в шаг с психологом, дожидаясь того, что самокритика психолога выведет нас через рефлексию второго уровня к феномену феномена и преобразует в конечном итоге поле феноменальное в поле трансцендентальное.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.