СЫНУ МОЕМУ АЛЕКСАНДРУ - С того берега - А.И. Герцен - Сочинения и рассказы - Философия на vuzlib.su
Тексты книг принадлежат их авторам и размещены для ознакомления Кол-во книг: 64

Разделы

Философия как наука
Философы и их философия
Сочинения и рассказы
Синергетика
Философия и социология
Философия права
Философия политики

СЫНУ МОЕМУ АЛЕКСАНДРУ

Друг мой Саша!

Я посвящаю тебе эту книгу, потому что я ничего не пи­сал лучшего и, вероятно, ничего лучше не напишу; потому что я люблю эту книгу, как памятник борьбы, в которой я пожертвовал многим, но не отвагой знания; потому, нако­нец, что я нисколько не боюсь дать в твои отроческие руки этот, местами дерзкий, протест независимой личности про­тив воззрения устарелого, рабского и полного лжи, против нелепых идолов, принадлежащих иному времени и бессмы­сленно доживающих свой век между нами, мешая одним, пугая других.

Я не хочу тебя обманывать: знай истину, как я её знаю; тебе эта истина пусть достанется не мучительными ошиб­ками, не мертвящими разочарованиями, а просто по праву наследства.

В твоей жизни придут иные вопросы, иные столкнове­ния. .. в страданиях, в труде недостатка не будет. Тебе 15  лет,— и ты уже испытал страшные удары. Не ищи решений в этой книге, — их нет в ней, их вообще нет у современного человека. То, что решено, то кончено, а грядущий переворот только что начинается.

Мы не строим, мы ломаем; мы нс возвещаем нового откровения, а устраняем старую ложь. Современный человек, печальный верховный жрец, ставит только мост, — иной, неизвестный, будущий пройдёт по нём. Ты, может, увидишь его... не останься на старом берегу... Лучше с ним погибнуть нежели спастись в богадельне реакции.

Религия грядущего общественного пересоздания — одна религия, которую я завещаю тебе. Она без рая, без возна­граждений, кроме собственного сознания, кроме совести.., Иди в своё время проповедывать сё к нам, домой: там любили когда-то мой язык и, может, вспомнят меня.

Я благословляю тебя на этот путь во имя человеческого разума, личной свободы и братской любви!

Твой отец. Твикнем, 1 января 1855.

 «Vom andern Ufer» — первая книга, изданная мною на Западе; ряд статей, составляющих её, был написан по-русски в 1848 и 49 году. Я их сам продиктовал молодому литера­тору Каппу по-немецки.

    Теперь многое не ново в ней. Пять страшных лет на­учили кое-чему самых упорных людей, самых нераскаян­ных грешников нашего берега. В начале 1850 г. книга моя сделала много шума в Германии; её хвалили и бранили с ожесточением, и рядом с отзывами, больше нежели лест­ными, таких людей, как Юлиус Фребель, Якоби, Фальмерайер, люди, талантливые и добросовестные с негодова­нием нападали на неё.

Меня обвиняли в проповедывании отчаяния, в незнании народа, в «раздражении влюбленного» против революции, в неуваже­нии к демократии, к массам, к Европе... Второе декабря ответило им громче меня. В 1852 г. я встретился в Лондоне с самым остроумным противником моим, с Зольгером, — он укладывался, чтоб скорей ехать в Америку, в Европе, казалось ему, делать нечего. «Обстоятельства, — заметил я, — кажется, убедили вас, что я был не вовсе неправ?» — «Мне не нужно было столько, — отвечал Зольгер, добродушно смеясь, — чтобы догадаться, что я тогда писал большой вздор».

Несмотря на это милое сознание, общий вывод сужде­ний, оставшееся впечатление были скорее против меня. Не выражает ли это чувство раздражительности близость опасности, страх перед будущим, желание скрыть свою слабость, капризное, окаменелое старчество?

...Странная судьба русских — видеть дальше соседей, видеть мрачнее и смело высказывать своё мнение, — рус­ских, этих «немых», — как говорил Мишле.

Вот что писал гораздо прежде меня один из наших со­отечественников: «Кто более нашего славил преимущества XVIII века, свет философии, смягчение нравов, всеместное распространение духа общественности, теснейшую и дружелюбнейшую связь народов, кротость правлений? ...Хотя и являлись ещё некоторые чёрные облака на горизонте человечества, но светлый луч надежды златил уже края оных... Конец нашего века почитали мы концом главней­ших бедствий человечества и думали, что в нём последует соединение теорий с практикою, умозрения с деятель­ностью. ...Где теперь сия утешительная система? Она разрушилась в своём основании; XVIII век кончается, и несчастный филантроп меряет двумя шагами могилу свою, чтобы лечь в неё с обманутым, растерзанным сердцем своим и закрыть глаза навеки!

«Кто мог думать, ожидать, предвидеть? Где люди, кото­рых мы любили? Где плод науки и мудрости? Век просве­щения, я не узнаю тебя; в крови и пламени, среди убийств и разрушений не узнаю тебя!

  «Мизософы торжествуют. Вот плоды вашего просве­щения, говорят они, вот плоды ваших наук, да погибнет философия. — И бедный, лишённый отечества, и бедный, лишённый крова, отца, сына или друга, повторяет: да по­гибнет!

   «Кровопролитие не может быть вечно. Я уверен, рука, секущая мечом, утомится; сера и селитра истощатся в нед­рах земли, и громы умолкнут, тишина рано или поздно на­станет, но какова будет она? — Есть ли мёртвая, хладная, мрачная...

«Падение наук кажется мне не только возможным, но даже неминуемым, даже близким. Когда же падут они; когда их великолепное здание разрушится, благодетельные лампады угаснут,—что будет? Я ужасаюсь и чувствую трепет в сердце. Положим, что некоторые искры и спасутся под пеплом; положим, что некоторые люди и найдут их и осветят ими тихие, уединённые свои хижины, — но что же будет с миром? . . «Я закрываю лицо своё!

«Ужели род человеческий доходил в наше время до край­ней степени возможного просвещения и должен снова по­грузиться в варварство и снова мало-по-малу выходить из оного, подобно Сизифову камню", который, будучи возне­сён на верх горы, собственной тяжестью скатывается вниз и опять рукою вечного труженика на гору возносится? — Печальный образ!

«Теперь мне кажется, будто самые летописи доказывают вероятность сего мнения. Нам едва известны имена древних азиатских народов и царств, но по некоторым истори­ческим отрывкам можно думать, что сии народы были не варвары... Царства разрушались, народы исчезали, из праха их рождались новые племена, рождались в сумраке, в мерцании, младенчествовали, учились и славились. Мо­жет быть. Зоны погрузились в вечность, и несколько раз сиял день в умах людей, и несколько раз ночь темнила души, прежде нежели воссиял Египет.

«Египетское просвещение соединяется с греческим. Рим­ляне учились в сей великой школе.

«Что же последовало за сею блестящею эпохой? Варвар­ство многих веков.

«Медленно редела, медленно прояснялась сия густая тьма. Наконец, солнце наук воссияло. Добрые и легковер­ные человеколюбцы заключали от успехов к успехам, ви­дели близкую цель совершенства и в радостном упоении восклицали: берег! Но вдруг небо дымится и судьба чело­вечества скрывается в грозных туманах! О, потомство! Ка­кая участь ожидает тебя?

«Иногда несносная грусть теснит моё сердце, иногда упадаю на колена и простираю руки свои к невидимому... Нет ответа!—Голова моя клонится к сердцу...»

«Вечное движение в одном кругу, вечное повторение, вечная смена дня с ночью и ночи с днём. Капля радостных и море горестных слёз. Мой друг! на что жить мне, тебе и всем? На что жили предки наши? На что будет жить по­томство?

«Дух мой уныл, слаб и печален!»

Эти выстраданные строки, огненные и полные слез, были писаны в конце девяностых годов — Н. М. Карамзиным.

Введением к русской рукописи были несколько слов, обращенных к друзьям на Руси. Я не счёл нужным повто­рять их в немецком издании, — вот они.





 
polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.