ВВЕДЕНИЕ - Философия права - Гегель - Философия права - Философия на vuzlib.su
Тексты книг принадлежат их авторам и размещены для ознакомления Кол-во книг: 64

Разделы

Философия как наука
Философы и их философия
Сочинения и рассказы
Синергетика
Философия и социология
Философия права
Философия политики

ВВЕДЕНИЕ

§ 1

Философская наука о праве1  имеет своим предметом идею права — понятие права и его осуществление.

Примечание. Философия занимается идеями; поэтому она не занимается тем, что обычно называют только поня­тиями; более того, она показывает их односторонность и неистинность, а также и то, что лишь понятие (не то, что, как часто приходится слышать, называют так и что на самом деле есть лишь абстрактное рассудочное опреде­ление) обладает действительностью и обладает ею таким образом, что само сообщает ее себе. Все, что не есть эта положенная самим понятием действительность, есть прехо­дящее наличное бытие, внешняя случайность, мнение, ли­шенное сущности явление, не-истина, заблуждение и т. п. Структура (die Gestaltung), которую понятие сообщает себе в процессе своего осуществления, есть другой сущест­венный для познания самого понятия момент идеи, отлич­ный от формы, которая есть только понятие.

Прибавление. Понятие и его существование — две сто­роны, различные и единые, как душа и тело. Тело пред­ставляет собой ту же жизнь, что и душа, и тем не менее их можно назвать раздельными. Душа без тела не была бы чем-то живым, так же и наоборот. Таким образом, наличное бытие понятия есть его тело, послушное, подобно последне­му, душе, которая его создала. Семя имеет дерево в себе и содержит всю его силу, хотя оно еще не есть само дерево. Дерево всецело соответствует простому образу семени. Если тело не соответствует душе, то оно — нечто жалкое. Единство наличного бытия и понятия, тела и души, есть идея. Она — не только гармония, но полное их взаимопро­никновение. Не живет то, что каким-нибудь образом не есть идея. Идея права есть свобода, и истинное ее пони­мание достигается лишь тогда, когда она познается в ее по­нятии и наличном бытии этого понятия.

§ 2

Наука о праве есть часть философии. Поэтому она должна развить из понятия идею, представляющую собой разум предмета, или, что то же самое, наблюдать собствен­ное имманентное развитие самого предмета. В качестве ча­сти она имеет определенную исходную точку, которая есть результат и истина того, что ей предшествует и что состав­ляет ее так называемое доказательство. Поэтому понятие права по своему становлению трактуется вне науки права, его дедукция предполагается здесь уже имеющейся, и его следует принимать как данное.

Примечание. Следуя формальному, а не философскому методу наук, обычно ищут и требуют прежде всего дефи­ницию ради сохранения по крайней мере внешней научной формы. Впрочем, наука о позитивном праве может не очень заботиться об этом хотя бы потому, что она преимущест­венно видит свою цель в том, что правомерно, т. е. каковы особенные законодательные определения; поэтому и было предостерегающе сказано: omnis definitio in jure civili periculosa2. И в самом деле, чем бессвязнее и самопротиворечивее определения права, тем менее возможны в нем де­финиции, ибо они должны содержать общие определения, а в общих определениях непосредственно обнаруживается противоречивое, здесь — неправовое во всей его очевидности. Так, например, в римском праве невозможна дефиниция человека3, ибо раба нельзя было подвести под это понятие, которое скорее нарушается его положением; столь же опас­ной оказалась бы во многих отношениях дефиниция собст­венности и собственника. Дедуцируется же дефиниция обычно из этимологии, преимущественно посредством абстрагирования от особых случаев, причем основой слу­жат чувства и представления людей. Правильность дефи­ниции определяют затем в зависимости от ее соответствия существующим представлениям. При этом методе отодви­гается на задний план то, что единственно существенно в научном отношении, в отношении содержания, — необхо­димость предмета в себе и для себя (здесь права), в отно­шении же формы — природа понятия. В философском познании главным является необходимость понятия, а дви­жение, в ходе которого оно становится результатом, со­ставляет его доказательство и дедукцию. Поскольку таким образом его содержание для себя необходимо, только затем следует обратить внимание на то, что соответствует ему в представлениях и языке. Однако понятие для себя в своей

истине и это же понятие в представлении не только могут, но и должны отличаться друг от друга по форме и образу. Если, однако, представление не ложно и по своему содер­жанию, то можно показать, что понятие и по своей сущно­сти наличие в нем, т. е. представление может быть воз­ведено в форму понятия. Однако такое представление на­столько не есть мерило и критерий для самого себя необ­ходимого и истинного понятия, что оно, напротив, должно брать из него свою истинность, поправлять и познавать себя, исходя из него. Но если этот способ познания со своими формальными приемами дефиниций, умозаключений, до­казательств и т. п. в известной степени оставлен, то он обрел дурную замену в виде другой манеры, состоящей в том, чтобы непосредственно улавливать и утверждать идеи вообще, тем самым и идею права и его дальнейшие определения как факты сознания4 и делать источником права естественное или усиленное чувство, свою собствен­ную душу и восторженность5. Если этот метод наиболее удобный, то он вместе с тем наименее философский, не го­воря уже здесь о других сторонах этого воззрения, не толь­ко связанных с познанием, но и непосредственно относя­щихся к действиям. Если первый метод, будучи формаль­ным, все-таки требует формы понятия в виде дефиниции и формы необходимости познания в виде доказательства, то манера непосредственного сознания и чувства делает своим принципом субъективность, случайность и произ­вольность знания. В чем состоит научный метод фило­софии, предполагается здесь известным из философской логики.

Прибавление. Философия образует круг; у нее есть нечто первое, непосредственное, недоказанное, не являю­щееся результатом, так как она должна с чего-то начинать. Но то, с чего философия начинает, есть лишь непо­средственно относительное, так как в другом конечном пункте оно должно явиться как результат. Она есть после­довательность, которая не висит в воздухе, не непосредст­венно начинающаяся, но образующая круг.

§3

Право позитивно6 вообще а) благодаря форме признанности, и этот законный авторитет представляет собой прин­цип его знания, науку о позитивном праве', b) по своему содержанию это право обретает позитивный элемент; б) вследствие особого национального характера народа, ступени его исторического развития и связи всех тех отно-

шений, которые принадлежат к сфере естественной необ­ходимости', в) вследствие необходимости, чтобы система законодательного права содержала применение общего по­нятия к особенному, данному извне состоянию предметов и случаев — применение, которое является уже не спеку­лятивным мышлением и развитием понятия, а рассудоч­ным подведением частного под общее; г) вследствие тре­бующихся для принятия решений в действительности последних определений.

Примечание. Если позитивному праву и законам проти­вопоставляются диктуемое сердцем чувство, склонность и произвол, то уж во всяком случае не философия признает подобные авторитеты. То обстоятельство, что насилие и тирания могут быть элементом позитивного права, явля­ется для него чем-то случайным и не затрагивает его при­роду. Ниже, в § 211—214, будет указано то место, где право должно стать позитивным. Здесь же те определения, кото­рые там будут выведены, приводятся лишь для того, чтобы указать границу философского права и сразу же устранить возможное представление или даже требование, будто, по­средством систематического развития философского права может быть создан кодекс позитивного права, т. е. такой, в каком нуждается действительное государство. Представ­лять себе различие между естественным или философским правом и позитивным правом таким образом, будто они противоположны и противоречат друг другу, было бы со­вершенно неверным; первое относится ко второму как ин­ституции к пандектам7. Относительно исторического эле­мента в позитивном праве, упомянутого в этом параграфе первым, истинно историческое воззрение, подлинно фило­софскую точку зрения высказал Монтескье8; она сводится к тому, что законодательство вообще и его особые опреде­ления следует рассматривать не изолированно и абстракт­но, а как зависимый элемент одной тотальности в связи со всеми остальными определениями, составляющими характер нации и эпохи; в этой связи они обретают свое истинное значение, а тем самым и свое оправдание. Рас­смотрение являющегося во времени процесса возникнове­ния и развития правовых определений — это чисто истори­ческое исследование, так же как познание их осмысленной последовательности, обнаруживающейся посредством срав­нения их с уже наличными правовыми отношениями, об­ладает в своей собственной сфере несомненными заслуга­ми, но находится вне какой бы то ни было связи с фило­софским рассмотрением, если только развитие из истори-

ческих оснований само не смешивает себя с развитием из понятия, а историческое объяснение и оправдание не расширяется до в себе и для себя значимого оправдания. Это различие, которое очень важно и о котором не следует забывать, вместе с тем очень ясно: правовое определение может совершенно обоснованно и последовательно выте­кать из обстоятельств и существующих правовых институ­тов и тем не менее в себе и для себя быть неправовым и неразумным, как, например, множество определений римского частного права, совершенно последовательно вы­текающих из таких институтов, как римская отцовская власть, римский брак. Но пусть даже правовые определе­ния носят правовой и разумный характер, все же одно де­ло — выявить в них то, что может истинно произойти толь­ко посредством понятия, и совсем другое — показать исто­рическую сторону их появления, те обстоятельства, случаи, потребности и события, которые привели к их установ­лению. Подобное выявление и (прагматическое) познание их ближайших или более отдаленных исторических при­чин часто называют объяснением или еще охотнее пости­жением, полагая, будто этим выявлением исторических причин сделано все или, вернее, все существенное, что только и требуется для постижения закона или правового института, тогда как на самом деле о подлинно существен­ном, о понятии предмета при этом еще не сказано ни слова. Часто говорят также о римских, германских правовых по­нятиях, о правовых понятиях как они определены в том или ином кодексе законов, между тем как там нет и речи о понятиях, а есть только общие правовые определения, рассудочные положения, правила, законы и т. д. Игнорируя это различие, удается также сдвинуть точку зрения и заме­нить вопрос о подлинном оправдании оправданием обстоя­тельствами, выводом из предпосылок, которые сами по себе столь же неприемлемы и т. д., и вообще поставить на место абсолютного относительное, внешнее явление — на место природы вещей. Когда историческое оправдание смешивает внешнее возникновение с возникновением из понятия, оно подчас бессознательно делает противоположное тому, что намеревалось сделать. Так, если показано, что возникно­вение того или другого института при определенных об­стоятельствах совершенно целесообразно и необходимо, и этим достигнуто то, чего требует историческая точка зрения, то, если считать это общим оправданием самой сути дела, из этого следует обратное, а именно, что, поскольку этих обстоятельств больше нет, данный институт тем са-

мым утратил свой смысл и свое право. Так, например, если в качестве довода в пользу сохранения монастырей указы­вают на их заслуги в деле возделывания и заселения пу­стошей, на сохранение ими учености посредством препо­давания, переписывания рукописей и т. д. и эти заслуги рассматриваются как основание и определение их дальней­шего существования, то из этого скорее следует, что в со­вершенно изменившихся обстоятельствах они, во всяком случае в этом отношении, стали совершенно излишними, а их существование нецелесообразным. Поскольку истори­ческое значение, историческое установление и объяснение возникновения предмета и философское воззрение на его возникновение и понятие находятся в различных сферах, постольку их отношение друг к другу может быть безраз­личным. Поскольку же это спокойное отношение не всегда соблюдается даже при рассмотрении научных вопросов, я приведу еще кое-какие соображения по этому вопросу, содержащиеся в учебнике господина Гуго9 «Lehrbuch der Geschichte des romischen Rechts», которые дадут нам также дальнейшее разъяснение вышеуказанной манеры противополагания. Господин Гуго говорит там (5 изд. § 53), «что Цицерон хвалит «Двенадцать таблиц», имея при этом в виду философов10», «философ же Фаворин11 относится к ним совершенно так, как с тех пор ряд великих философов относились к позитивному праву». Г-н Гуго там же раз и навсегда дает готовое объяснение подобному отношению которое, по его мнению, основано на том, что «Фаворин был так же далек от понимания «Двенадцати таблиц», как фило­софы от понимания позитивного права». Что касается наставления, данного философу Фаворину юристом Секстом Цецилием12, которое приводится у Геллия13 (Gellius, noct. Atti. XX.I), то в нем прежде всего высказывается пребывающий и истинный принцип оправдания того, что по своему содержанию лишь позитивно. «Non ignoras,— очев. хорошо говорит Цецилий Фаворину,— legum opportunita-tes et medelas pro temporum moribus et pro rerum publicarurn generibus, ас pro utilitata praesentium rationibus, proque vitiorum, quibus medendum est, fervoribus, mutari ac flecti, neque uno statu consistere, quin, ut facies coeli et maris, ita rerum atque fortunae tenapestatibus varientur. Quid salubrius visuni est rogatione illa Stoloms etc. quid utilius plebiscito Voconio etc.- quid tam necessarium existimatun est, quam lex Licinia etc.? Omnia tamen haec obliterata et operta sunt civitatis opulentia etc.»14. Эти законы постольку позитивны, поскольку их значение и целесообразность

коренятся в обстоятельствах и тем самым вообще имеют только историческую ценность, поэтому они и носят прехо­дящий характер. Мудрость законодателей и правительств, проявившаяся в том, что они сделали и установили исходя из существующих обстоятельств и условий времени,— дело особое и должно быть оценено историей, и признание исто­рии будет тем более глубоко, чем более оно будет поддер­жано с философской точки зрения. Что же касается даль­нейшего оправдания «Двенадцати таблиц» от обвинений фаворина, то в этой связи я приведу в качестве примера еще одно высказывание Цецилия, в котором он применяет бессмертный обман рассудочного метода и его резонерства, состоящий в том, что в пользу дурного дела приводят вес­кое основание, полагая, будто оно этим оправдано. В защи­ту отвратительного закона, который по истечении срока ссуды давал право кредитору убить должника или продать его в рабство, а если было несколько кредиторов, то отре­зать от должника куски и таким образом разделить его между ними, причем если кто-нибудь отрежет слишком много или слишком мало, то из этого для него не должно возникнуть никакого юридического ущерба (пункт, кото­рый весьма пригодился бы шекспировскому Шейлоку из «Венецианского купца» и был бы им с благодарностью принят),—в пользу этого закона Цецилий приводит то веское основание, что тем самым были упрочены верность и доверие друг к другу, и этот закон, именно из-за его отвратительности, никогда не применялся. В своем бес­смысленном рассуждении он упускает из виду не только соображение, что именно этим установлением уничтожает­ся упомянутое намерение — упрочить верность и доверие друг к другу договаривающихся сторон, но и то, что он сам непосредственно вслед за этим приводит в качестве при­мера, что закон о лжесвидетельстве не оказал ожидаемого действия вследствие чрезмерной суровости установленного им наказания. А что имеет в виду г. Гуго, говоря, что Фаворин не понимал названного закона, сказать трудно; понять его может каждый школьник, и лучше всех понял бы этот столь выгодный для него пункт данного закона Шейлок; под пониманием г. Гуго имеет, по-видимому, в виду лишь ту рассудочную образованность, которая усматривает в по­добном законе лишь веское основание и успокаивается на этом. В другом непонимании, в котором Цецилий также уличает Фаворина, философ может, не испытывая стыда, признаться, а именно в непонимании того, что jumentum (а не агсега), которое по закону необходимо дать больному,

чтобы доставить его в качестве свидетеля в суд, означает не только лошадь, но также повозку или телегу. Цецилий получил возможность извлечь из этого постановления еще одно доказательство превосходства и точности древних за­конов, указывая на то, что они вникали даже в то, как до­ставить в суд больного свидетеля, и делали различие не только между доставкой на лошади и в повозке, но даже между самими повозками, между крытой и мягкой, как поясняет Цецилий, и не столь удобной. Тем самым нам предоставляется сделать выбор между суровостью закона о несостоятельных должниках и незначительностью подоб­ных определений, но заявить о незначительности такого рода вещей, а тем более их ученых объяснений означало бы нанести тягчайшее оскорбление этой и другой такого же рода учености.

В указанном учебнике Гуго ведет также речь о разумно­сти римского права; я натолкнулся там на следующее: пос­ле того как в разделе, посвященном периоду от возникно­вения государства до составления Двенадцати таблиц, § 38 и 39, он говорит, «что у римлян было много потребностей и они вынуждены были работать, причем использовали упряжных и вьючных животных, встречающихся и у нас, что холмы и долины перемежались, что город стоял на хол­ме и т. д.»,— данные, которые были, быть может, пред­назначены для осуществления указания Монтескье, но в которых вряд ли может быть обнаружен его дух,— после всего этого он в § 40, правда, говорит, «что правовое со­стояние этого времени было еще очень далеко от того, что­бы удовлетворить высшим требованиям разума» (совер­шенно верно: римское семейное право, рабство и т. п. не удовлетворяют и самым незначительным требованиям разума), однако, переходя к следующим эпохам, г. Гуго забывает указать, в какую именно эпоху римское право удовлетворяло и удовлетворяло ли оно вообще когда-ни­будь высшим требованиям разума. О классиках юриспруденции в эпоху высшего развития римского права как нау­ки он, однако, в § 289 говорит: «...давно уже замечено, что классики юриспруденции получили философское образова­ние», но «мало кто знает (благодаря многочисленным из­даниям учебника г. Гуго это теперь знают многие), что нет писателей, которые в том, что касается последовательности умозаключений из данных принципов, столь заслужива­ли бы быть поставленными в один ряд с математиками, а по бросающейся в глаза особенности в развитии поня­тий — с творцом новейшей метафизики, как римские пра-

воведы; последнее, доказывает тот поразительный факт, что ни у кого мы не встречаем столько трихотомий, как у класси­ков юриспруденции и у Канта»» Эта восхваляемая Лейб­ницем последовательность представляет собой, несомнен­но, существенное свойство науки о праве, как и математи­ки, и вообще каждой рассудочной науки, но с удовлет­ворением требований разума и с философской наукой эта рассудочная наука не имеет ничего общего. К тому же именно непоследовательность римских юристов и преторов следует считать одним из их величайших достоинств, кото­рое позволяло им отступать от несправедливых и отврати­тельных институтов; они были вынуждены callide измыш­лять пустые словесные различия (называть, например, bonorum possessio то, что по существу было также наслед­ством) и даже нелепые уловки (а нелепость есть также не­последовательность), чтобы тем самым следовать букве «Двенадцати таблиц», например посредством fictio, эрьчуйдйж, что filia patroni есть filius15 (Heinecc. Antiq. Rom., lib. I, tit. II, § 24). Но уж просто смешно, что клас­сики римской юриспруденции сопоставляются с Кантом на том основании, что у них встречается несколько трихо­томических делений, в особенности на основании приведен­ных в примечании 5 примеров, и что нечто подобное назы­вается развитием понятий.

§ 4

Почвой права является вообще духовное, и его бли­жайшим местом и исходной точкой — воля, которая сво­бодна', так что свобода составляет ее субстанцию и определение и система права есть царство осуществлен­ной свободы, мир духа, порожденный им самим как некая вторая природа.

Примечание. Что касается свободы воли, то здесь следует напомнить о прежнем способе познания. В качестве предпосылки принимали представление о воле и пытались вывести из него и фиксировать дефиницию воли; затем по способу тогдашней эмпирической пси­хологии из различных ощущений и явлений обычного сознания, таких, как раскаяние, вина и т. п., которые, как предполагалось, могут быть объяснены лишь исходя из свободы воли, выводилось так называемое доказатель­ство того, что воля свободна. Однако еще удобнее проста считать, что свобода дана как факт сознания и что в нее надо верить. Что воля свободна и что есть воля и свобода — дедукция этого может быть, как уже было

указано (§ 2), дана лишь в связи целого. Основные черты этой предпосылки, заключающиеся в том, что дух есть ближайшим образом интеллигенция и что опре­деления, посредством которых он в своем развитии дви­жется вперед — от чувства через представление к мышлению,— это путь порождения себя как воли, кото­рая в качестве практического духа вообще есть бли­жайшая истина интеллекта,— эти основные черты я из­ложил в моей «Энциклопедии философских наук» (Гейдельберг, 1817) и надеюсь, что мне удастся когда-нибудь дать дальнейшее развитие этих мыслей. Я тем более чувствую потребность внести этим, как я надеюсь, свой вклад в более основательное познание природы ду­ха, что, как я там заметил, нелегко отыскать философ­скую науку, которая находилась бы в таком плохом со­стоянии и была бы столь запущена, как учение о духе, именуемое обычно психологией16. В отношении указан­ных в этом и в следующих параграфах введения момен­тов понятия воли, которые суть результат упомянутой предпосылки, можно, впрочем, для облегчения представ­ления сослаться на самосознание каждого человека. Каждый обнаружит в себе прежде всего способность абстрагироваться от всего, что есть, и также способность определять самого себя, полагать в себе посредством себя любое содержание и найти в своем самосознании примеры для дальнейших определений.

Прибавление. Свободу воли лучше всего объяснить указанием на физическую природу. Ибо свобода есть такое же основное определение воли, как тяжесть — основное определение тела. Когда говорят — материя тяжела, можно предположить, что этот предикат лишь случаен, но на самом деле это не так, ибо в материи нет ничего нетяжелого, вернее, она сама есть тяжесть. Тя­жесть составляет тело и есть тело. Так же обстоит дело со свободой и волей, ибо свободное есть воля. Воля без свободы — пустое слово, так же как свобода дей­ствительна лишь как воля, как субъект. Что же касается связи между мышлением и волей, то об этом можно за­метить следующее. Дух есть вообще мышление, и чело­век отличается от животного мышлением. Однако не следует представлять себе, что человек, с одной стороны, мыслящий, с другой — вопящий, что у него в одном кар­мане — мышление, в другом — воля, ибо это было бы пустым представлением. Различие между мышлением и волей — лишь различие между теоретическим и прак-

тическим отношением, но они не представляют собой двух способностей — воля есть особый способ мышле­ния: мышление как перемещающее себя в наличное бытие, как влечение сообщить себе наличное бытие.

Это различие между мышлением и волей можно вы­разить следующим образом. Мысля предмет, я превра­щаю его в мысль и лишаю всего чувственного: я превращаю его в нечто существенно и непосредственно мое, ибо лишь в мышлении я у себя, лишь постижение есть проникновение в предмет, который больше не про­тивостоит мне: я лишил его своеобразия, которым он обладал для себя и посредством которого противостоял мне. Подобно тому как Адам говорит Еве, ты плоть от плоти моей и кость от костей моих17, так дух говорит, это дух от моего духа, и чуждость исчезает. Каждое представление есть обобщение, а оно принадлежит мыш­лению, Обобщить нечто — значит мыслить его. Я есть мышление и вместе с тем всеобщее. Когда я говорю Я, я отбрасываю в нем всякую особенность, характер, природные свойства, знание, возраст. Я есть нечто со­вершенно пустое, точка, оно просто, но в этой простоте деятельно. Передо мной пестрая картина мира, я про­тивостою ему и в этом моем отношении к нему уничто­жаю противоположность между мной и им, делаю это содержание моим. Я находится в мире у себя, когда Я знает мир, и еще более, когда оно его постигло. Таково теоретическое   отношение.   Напротив,   практическое отношение начинает с мышления, с самого Я и пред­ставляется с самого начала как противоположное, потому что оно с самого начала устанавливает разделе­ние. Будучи практичен, деятелен, т. е. совершая дей­ствия, я определяю себя, а определять себя и означает полагать различие. Но эти различия, которые я полагаю, суть также мои, определения принадлежат мне, и цели, к которым меня .влечет, принадлежат мне. Даже если я выпускаю эти определения и различия, т. е. полагаю их в так называемый внешний мир, они все-таки остают­ся моими: они суть то, что я произвел, сделал, они но­сят на себе следы моего духа. Если в этом состоит раз­личие между теоретическим и практическим подходами, то теперь следует указать, каково отношение между ними. Теоретическое по существу содержится в практи­ческом, их нельзя представить себе разъединенными, ибо невозможно обладать волей без интеллекта. Напро­тив, воля содержит в себе теоретическое: воля определя-

ет себя; это определение есть ближайшим образом нечто внутреннее: то, что я хочу, я представляю себе, оно есть для меня предмет. Животное действует, подчиняясь инстинкту, побуждаемое внутренним чувством, и тем самым также относится практически, но оно не обладает волей, так как не представляет себе то, чего желает. Но без воли невозможно также относиться теоретически или мыслить, ибо, мысля, мы деятельны. Содержание мыслимого получает, правда, форму сущего, но это су­щее есть нечто опосредствованное, положенное нашей деятельностью. Следовательно, эти различия нераздель­ны: они одно и то же, и в каждой деятельности, как мышления, так и воления, обнаруживаются оба момента.

§ 5

Воля содержит в себе б) элемент чистой неопре­деленности или чистой рефлексии я в себя, в которой растворено всякое ограничение, всякое содержание, непосредственно данное и определенное природой, пот­ребностями, вожделениями, влечениями или чем бы то ни было; это — безграничная бесконечность абсолютной абстракции или всеобщности, чистое мышление самого себя.

Примечание. Те, кто рассматривают мышление как особую своеобразную способность, отделенную от воли, в качестве также своеобразной способности и даже ста­вят мышление ниже воли, особенно доброй воли, сразу же обнаруживают, что ничего не знают о природе воли; это замечание нам еще часто придется делать, говоря о данном предмете. Если одна определенная здесь сторона воли, абсолютная возможность абстрагироваться от лю­бого определения, в котором я себя нахожу или которое положено мною в меня, бегство от всякого содержания как ограничения,—если одна эта сторона есть то, к чему воля определяет себя как к свободе или что пред­ставление фиксирует для себя как свободу, то это нега­тивная, или рассудочная, свобода. Это свобода пустоты, которая, возведенная в действительный образ и страсть и оставаясь вместе с тем только теоретической, представляет собой в области религии фанатизм ин­дусского чистого созерцания, а обращаясь к действи­тельности, становится как в области политики, так и в области религии фанатизмом разрушения всего суще­ствующего общественного порядка и устранением всех подозреваемых в приверженности к порядку, а также

уничтожением каждой пытающейся вновь утвердиться организации. Лишь разрушая что-либо, эта отрицатель­ная воля чувствует себя существующей; она полагает, правда, что стремится к какому-либо позитивному состоянию, например к всеобщему равенству или к всеобщей религиозной жизни, но на самом деле она не хочет позитивной действительности этого состояния, ибо такая действительность тотчас же установит какой-либо порядок, какое-либо обособление как учреждений, так и индивидов, а между тем именно из уничтожения этого обособления и объективной определенности возникает самосознание этой отрицательной свободы. Таким об­разом, то, к чему она, как ей кажется, стремится, уже для себя может быть лишь абстрактным представлением, а осуществление этого — лишь фурией разрушения.

Прибавление. В этом элементе воли заключено, что я могу освободиться от всего, отказаться от всех целей, абстрагироваться от всего. Только человек может отка­заться от всего, даже от своей жизни: он может совер­шить самоубийство. Животное этого не может; оно всег­да остается лишь отрицательным, остается в чуждом ему определении, к которому оно лишь привыкает. Человек есть чистое мышление самого себя, и, лишь мысля, человек есть эта сила, эта способность сообщить себе всеобщность, т. е. погасить всякую особенность, всякую определенность. Эта негативная, или рассудочная, сво­бода одностороння, однако в этой односторонности всегда содержится существенное определение, поэтому ее не следует отбрасывать, но недостаток рассудка со­стоит в том, что он возводит одностороннее определение в ранг единственного и высшего. В истории эта форма свободы часто встречается. У индусов, например, выс­шим считается пребывание лишь в знании своего просто­го тождества с собой, в этом пустом пространстве своей внутренней глубины, подобно бесцветному свету в чистом созерцании, и отказ от всякой жизненной дея­тельности, всякой цели, всякого представления. Таким способом человек становится Брахмой; между конечным человеком и Брахмой нет больше различия: всякое раз­личие исчезло в этой всеобщности. Конкретнее эта фор­ма проявляется в деятельном фанатизме в области как политической, так и религиозной жизни. Сюда относит­ся, например, период террора во времена Французской революции, когда должно было быть уничтожено всякое различие талантов, всякого авторитета. Это было время

содрогания, потрясения, непримиримости по отношению ко всему особенному, ибо фанатизм стремится к абст­рактному, а не к расчленению: если где-либо выступают различия, он считает это противным своей неопределен­ности и упраздняет их. Поэтому-то в период революции народ вновь разрушал институты, которые он сам соз­дал, ибо каждый институт противен абстрактному само­сознанию равенства.

§ 6

в) Я есть также переход от лишенной различия нео­пределенности к различению, определению и полаганию определенности как содержания или предмета. Это содер­жание может быть, далее, данным природой или порожден­ным из понятия духа. Посредством этого полагания самого себя как определенного Я вступает вообще в наличное бытие', это — абсолютный момент конечности или обособ­ления Я.

Примечание. Этот второй момент определения, так же как и первый, есть негативность, снятие в качестве первого, а именно снятие первой абстрактной негативности. По­добно тому как особенное содержится во всеобщем, второй момент уже содержится в первом и есть лишь полагание того, что первый уже есть в себе; первый момент как первое для себя не есть истинная бесконечность или конкретная всеобщность, понятие, а лишь нечто определенное, односто­роннее; потому что он есть абстракция от всякой опреде­ленности, он сам не есть без определенности, и то, что он в качестве абстрактного должен быть односторонним, и есть его определенность, недостаточность и конечность. Разли­чение и определение обоих названных моментов мы нахо­дим в философии Фихте, а также в философии Канта и т. д., но Я в философии Фихте — мы остановимся лишь на ней — как неограниченное (в первом положении фихтевского «Наукоучения») взято всецело как позитивное (оно есть, таким образом, рассудочная всеобщность, рас­судочное тождество), так что это абстрактное Я есть для се­бя истинное, и поэтому к нему далее (во втором положе­нии) присоединяется ограничение — негативное вообще, будь то в качестве данной, внешней границы или в ка­честве собственной деятельности Я Постижение негатив­ности, имманентной по всеобщей или тождественном, как в Я, было следующим шагом, который должна была сделать спекулятивная философия,— потребность, о которой не по­дозревают те, кто не постигает дуализма бесконечности и

конечности даже в имманентности и абстракции, как его постигает. Фихте.

Прибавление. Этот второй момент являет себя как противоположный первому; его следует понимать в его об­щем виде: он принадлежит свободе, но не составляет всю свободу. Я переходит здесь от лишенной различий неопре­деленности к различению, к полаганию определенности как некоего содержания и предмета. Я не только водит, но водит нечто. Воля, которая, как мы разъяснили в преды­дущем параграфе, водит только абстрактно всеобщее, ни­чего не водит и поэтому не есть воля. Особенное, что волит воля, есть ограничение, ибо воля, чтобы быть волей, должна вообще себя ограничивать. То, что воля нечто волит, есть ограничение, отрицание. Таким образом, обособление есть то, что, как правило, именуется конечностью. Рефлексия обычно считает первый момент, т. .е. неопределенное, абсолютным и высшим, напротив, ограниченное — лишь отрицанием этой неопределенности. Однако эта неопре­деленность сама только отрицание по отношению к опре­деленному, по отношению к конечности: я есть это одино­чество и абсолютное отрицание. Следовательно, неопре­деленная воля столь же одностороння, как и воля, пре­бывающая только в определенности.

§ 7

г) Воля есть единство этих обоих моментов, рефлектированная в себя и тем самым возвращенная к всеобщности особенность, единичность, самоопределение Я, заключаю­щееся в том, что оно полагает себя одновременно и как отрицательное самого себя, а именно как определенное, ограниченное, и как остающееся у себя в своем тождестве с собой и всеобщности и смыкающееся в определении лишь с самим собой. Я определяет себя, поскольку оно есть со­отношение негативности с самой собой; в качестве этого соотношения с собой оно безразлично к этой определеннос­ти, знает ее как свою и идеальную, как простую возмож­ность, которой оно не связано и в которой оно есть только потому, что полагает себя в ней. Это и есть свобода воли, которая составляет ее понятие, или субстанциальность, ее тяжесть, так же как тяжесть составляет субстанци­альность тела.

Примечание. Каждое самосознание знает себя как все­общее — как возможность абстрагироваться от всего опре­деленного, как особенное с определенным предметом, содержанием, определенной целью. Однако эти оба момен-

та — лишь абстракции; конкретное и истинное (а все истинное конкретно) есть всеобщность, имеющая своей противоположностью особенное, которое посредством реф­лексии в себя уравнено со всеобщим. Это единство есть единичность, но не в своей непосредственности как еди­ница, как единичность в представлении, а по своему поня­тию (Энциклопедия философских наук, § 112—114), или, другими словами, эта единичность по существу не что иное, как само понятие. Два первых момента — что воля может от всего абстрагироваться и что она также и определена — собой или чем-то другим — легко допускаются и постига­ются, так как для себя они неистинные рассудочные моменты, но третий, истинный и спекулятивный (а все истинное, поскольку оно постигается в понятии, может мыслиться лишь спекулятивно), есть то, во что рассудок, всегда называющий понятие непонятным, отказывается вникать. Доказательство и ближайшее разъяснение этого наиболее глубокого в спекуляции, бесконечности как негативности, соотносящейся с самой собой, этого последнего источника всякой деятельности, жизни и сознания, отно­сится к сфере логики как чисто спекулятивной филосо­фии. Здесь можно еще заметить лишь то, что когда говорят: воля всеобща, воля определяет себя,— то этим уже выра­жают, что воля есть предполагаемый субъект, или суб­страт, но она не есть нечто готовое и всеобщее до своего определения, до снятия и идеализации этого определения, а есть воля лишь как эта себя в себе опосредующая деятельность и возвращение к себе.

Прибавление. То, что мы, собственно, называем волей, содержит в себе оба вышеназванных момента. Я как тако­вое есть прежде всего чистая деятельность, всеобщее, находящееся у себя; но это всеобщее определяет себя, по­скольку оно уже не находится у себя, а полагает себя как другое и перестает быть всеобщим. Третий же момент состоит в том, что Я в этом ограничении, в этом другом, находится у самого себя, что, определяя себя, Я все-таки остается у себя и не перестает удерживать всеоб­щее. Это и есть конкретное понятие свободы, между тем как оба предшествовавших момента оказались всецело абстрактными и односторонними. Этой свободой мы обла­даем уже в форме чувства, например в дружбе и любви. Здесь мы не односторонни в себе, а охотно ограничиваем себя в отношении другого лица, но знаем себя в этом огра­ничении самими собой. В определенности человек не дол­жен чувствовать себя определяемым; рассматривая другое

как другие, он лишь тогда обретает ощущение себя. Следо­вательно, свобода заключается не в неопределенности и не в определенности, но есть то и другое. Воля, ограничи­вающаяся только этим, свойственна упрямцу, которому представляется, что он несвободен, если не обладает этой волей. Но воля не связана с чем-то ограниченным, а должна стремиться дальше, ибо природа воли не есть эта одно­сторонность и связанность; свобода состоит в том, чтобы хотеть определенное, но в этой определенности быть у себя и вновь возвращаться во всеобщее.

§ 8

Дальнейшая определенность обособления (в § 6) со­ставляет различие форм воли: а) поскольку определен­ность есть формальная противоположность между субъек­тивным и объективным как внешним непосредственным существованием, это формальная воля как самосознание, преднаходящая внешний мир, и в качестве единичности, возвращающейся в этой определенности в себя, она есть процесс, посредством которого субъективная цель через опосредование деятельности и некоего средства перево­дится в объективность. В духе, каков он есть в себе и для себя, в котором определенность есть просто свое и истин­ное (Энциклопедия, § 414), отношение сознания состав­ляет лишь одну из сторон явления воли, здесь не имеющей уже значения для себя.

Прибавление. Рассмотрение определенности воли — де­ло рассудка и ближайшим образом не спекулятивно. Воля вообще определена не только в смысле содержания, но и в смысле формы. Определенность формы есть цель и осу­ществление цели. Цель есть ближайшим образом лишь нечто мое внутреннее, субъективное, но эта цель должна стать также и объективной, избавиться от своего недостат­ка, перестать быть только субъективной. Здесь можно за­дать вопрос о причине этого недостатка. Если то, что обладает недостатком, не стоит вместе с тем над своим Недостатком, то для него недостаток не есть недостаток. Для нас животное есть нечто недостаточное, для себя оно не таково. Цель, поскольку она еще только наша, есть для нас недостаток, ибо свобода и воля для нас — единство субъективного и объективного. Следовательно, цель долж­на быть положена объективно, и этим она обретает не но­вое одностороннее определение, а лишь свою реализа­цию.

§9

b) Поскольку определения воли вообще суть ее соб­ственные определения, ее рефлектированное в себя обособ­ление, они составляют содержание: Это содержание в ка­честве содержания воли есть для нее, согласно указанной в а) форме. Цель, отчасти внутренняя или субъективная в представляющем волении, отчасти осуществлённая, до­стигнутая через опосредованно деятельности, переводящей субъективное в объективность.

§ 10

Это содержание, или различенное определение, воли ближайшим образом непосредственно. Таким образом, воля свободна лишь в себе, или для нас, или она вообще есть воля в ее понятии. Лишь имея своим предметом саму себя, воля есть для себя то, что она есть в себе.

Примечание. Конечность состоит, согласно этому опре­делению, в том, что то, что нечто есть в себе или по своему понятию, есть существование или явление, отлич­ное от того, что оно есть для себя; так, например, абстракт­ная внеположность природы есть в себе пространство, а для себя — время. Здесь следует сделать два замечания. Во-первых, так как истинна только идея, то, если мы берем предмет (или определение) лишь таковым, как он есть в себе или в понятии, мы еще не имеем его в его истине; за­тем, что всякое нечто, как оно есть в понятии или в себе, также и существует, и это существование есть собственный образ предмета (как, например, выше — пространство); имеющееся в конечном различение в себе бытия и для себя бытия составляет вместе с тем его только наличное бытие или явление (непосредственный пример этого будет дан ниже, при рассмотрении природной воли, а затем фор­мального права и т. д.). Рассудок останавливается на в себе бытии и называет свободу, взятую со стороны этого в себе бытия, способностью, тогда как она есть только возможность. Но он рассматривает это определение как абсолютное и вечное и считает его отношение к тому, что оно водит, вообще к его реальности лишь применением к данному материалу, не принадлежащим к сущности свободы; тем самым он имеет дело лишь с абстракцией свободы, а не с ее идеей и истиной.

Прибавление. Воля, которая есть воля лишь по своему понятию, в себе свободна, но одновременно и несвободна, ибо подлинно свободной она была бы только в качестве истинно определенного содержания, тогда она свободна для

себя, имеет своим предметом свободу, есть свобода. То, что есть только по своему понятию, только в себе, есть лишь непосредственно, лишь природно. Это нам знакомо также из области представлений. Дитя — человек в себе, облада­ет разумом только в себе, есть возможность разума и свободы и, таким образом, свободно лишь по понятию. То, что есть только в себе, не есть в своей действительности. Человек, разумный в себе, должен, созиданием самого себя, выйти за свои пределы, но вместе с тем и достигнуть углубления в себя, чтобы стать разумным и для себя.

§ 11

Воля, свободная сначала только в себе, есть непосред­ственная, или природная, воля. Определения различия, полагаемого в воле определяющим самого себя понятием, являют себя в непосредственной воле как непосредствен­но наличное содержание: это влечения, вожделения, склонности, посредством которых воля находит себя опре­деленной от природы. Это содержание вместе с его разви­тыми определениями исходит, правда, из разумности воли и, таким образом, в себе разумно, но, отпущенное в такую форму непосредственности, оно еще не дано в форме разум­ности. Хотя для меня это содержание и есть вообще мое, однако форма разумности и упомянутое содержание еще различны, таким образом, воля есть конечная в себе воля.

Примечание. Эмпирическая психология сообщает и описывает эти влечения, склонности и основанные на них потребности так, как она их преднаходит или мнит, что преднаходит в опыте, и пытается обычным способом клас­сифицировать этот данный материал. О том, что представ­ляет собой объективное этих влечений и каково оно в своей истине без той формы неразумности, в которой оно есть влечение, и какой оно имеет вместе с тем образ в своем существовании,— обо всем этом будет сказано ниже.

Прибавление. Влечения, вожделения, склонности име­ет и животное, но у животного нет воли, и оно должно подчиняться влечению, если ничто внешнее его от этого не Удерживает. Человек же как нечто совершенно неопреде­ленное стоит над влечениями и может определять и пола­гать их в качестве своих. Влечение заключено в природе, но то, что я полагаю его в это я, зависит от моей води, которая, следовательно, не может ссылаться на то, что влечение заключено в природе.

§ 12

Система этого содержания в том виде, как оно непо­средственно преднаходится в воле, существует лишь как множество многообразных влечений, каждое из которых есть наряду с другими вообще мое и вместе с тем всеоб­щее и неопределенное, удовлетворить которое можно посредством множества предметов и способов. Благодаря тому что воля в этой двойной неопределенности дает себе форму единичности (§ 7), она — решающая, и лишь как решающая воля вообще, она — действительная воля.

Наряду с выражением решить что-либо (beschlieBen), т. е. покончить с неопределенностью, в которой как одно, так и другое содержание лишь возможно, в нашем языке существует и выражение решиться (sich entschliefien), поскольку сама неопределенность воли в качестве нейт­ральной, но бесконечно оплодотворенной, в качестве первичного зародыша всякого наличного бытия, содержит в себе определения и цели и порождает их только из себя.

§ 13

Посредством решения воля полагает себя как воля определенного индивида и как отличающая себя во-вне от другого. Однако помимо этой конечности как сознания (§8) непосредственная воля из-за различия ее формы и ее содержания (§ 11) формальна, ей принадлежит лишь абстрактное решение как таковое, и содержание еще не есть содержание и произведение ее свободы.

Примечание. Для интеллекта как мыслящего предмет и содержание остается всеобщим, он сам выступает как всеобщая деятельность. В воле всеобщее имеет вместе с тем существенно значение моего как единичности, а в непо­средственной, т. е. формальной, воле как абстрактной, еще не наполненной ее свободной всеобщностью, единичности. В воле и начинается поэтому собственно конечность ин­теллекта, и лишь благодаря тому что воля вновь поднима­ется до мышления и сообщает своим целям имманентную бесконечность, она снимает различие между формой и содержанием и делает себя объективной, бесконечной волей. Мало поэтому понимают в природе мышления и воления те, кто полагает, что в воле вообще человек беско­нечен, в мышлении же он или даже сам разум ограничен. Поскольку мышление и ведение еще отличны друг от дру­га, истинно как раз обратное, и мыслящий разум в качестве воли и состоит в том, что решается стать конечным,

Прибавление. Воля, которая ничего не решает, не есть

действительная воля; бесхарактерный человек никогда не приходит к решению. Причина колебания может заклю­чаться и в нежности души, которая знает, что в определе­нии она вступает в область конечного, ставит себе грани­цу и отказывается от бесконечности: она же не хочет отказаться от тотальности, к которой стремится. Такая душа мертва, хотя она и хочет быть прекрасной. Кто хочет совершить великое, говорит Гёте, должен уметь ограничи­вать себя18, Лишь благодаря решению человек вступает в действительность, как бы тяжело это ему ни было, ибо косность не хочет выходить из состояния глубоких раз­мышлений, в которых она сохраняет Всеобщую возмож­ность. Но возможность еще не есть действительность. Поэтому воля, уверенная в себе, не теряет себя в опре­деленном.

§ 14

Конечная воля как лишь со стороны формы рефлектирующееся в себя и у себя сущее бесконечное Я (§ 5) стоит над содержанием, различными влечениями, а также и даль­нейшими отдельными видами их осуществления и удов­летворения; вместе с тем оно в качестве лишь формально бесконечного связано этим содержанием как определением своей природы и своей внешней действительности; однако в качестве неопределенного Я оно не связано тем или иным содержанием (§ 6 и 11). Это содержание есть тем самым для рефлексии Я в себя лишь возможное, которое может или не может быть моим, а Я — возможность определить себя к тому или другому содержанию — выбирать между теми или другими внешними для него с этой стороны определениями.

§15

Свобода воли, взятая со стороны этого определения, есть произвол, в котором содержатся оба этих момента: свободная, абстрагирующая от всего рефлексия и зави­симость от внешне или внутренне данных содержания и материи. Так как это содержание, в себе необходимое в качестве цели, вместе с тем определено по отношению к этой рефлексии как возможное, то произвол есть случай­ность как она есть в качестве воли.

Примечание. Наиболее обычное представление о сво­боде есть представление о произволе; рефлексия останав­ливается на полпути между волей, определяемой лишь естественными влечениями, и в себе и для себя свободной

волей. Когда говорят, что свобода состоит вообще в том, чтобы делать все, что угодно, то подобное представление, свидетельствует о полнейшем отсутствии культуры мысли, в котором нет и намека на понимание того, что есть сами в себе и для себя свободная воля, право, нравственность и т. д. Рефлексия, формальная всеобщность и единство самосознания есть абстрактная уверенность воли, в своей свободе, но она еще не есть ее истина, потому что она еще не имеет саму себя своим содержанием и целью, и субъективная сторона есть, следовательно, нечто другое, чем предметная; поэтому содержание этого самоопределе­ния и остается только чем-то конечным. Произвол есть не воля в ее истине, а воля в качестве противоречия. В споре, который вели преимущественно в эпоху господства Вольфовой метафизики и который сводился к тому, дей­ствительно ли воля свободна, или знание о ее свободе следует считать иллюзией, речь шла по существу о произ­воле. Детерминизм справедливо противопоставлял уве­ренности этого абстрактного самоопределения содержание, которое в качестве преднайденного не содержится в этой уверенности и потому приходит к ней извне, хотя это извне и есть влечение, представление, вообще любым об­разом так наполненное сознание, что содержание не есть составной элемент самоопределяющей деятельности как таковой. Стало быть, так как лишь формальный элемент свободного самоопределения имманентен произволу, а другой элемент есть нечто ему данное, то произвол, если он выступает в качестве свободы, можно действительно назвать иллюзией. Во всякой рефлективной философии, например в философии Канта, а затем в философии Фриза, представляющей собой доведенное до конца разжи­жение Кантовой философии, свобода не что иное, как эта формальная самодеятельность.

Прибавление. Имея возможность определить себя в том или другом направлении, т. е. имея возможность выбирать, я обладаю произволом, тем, что обычно называют свободой. Выбор, который находится в моем распоряжении, заключен во всеобщности воли, в том, что я могу сделать моим то или другое. Это мое в качестве особого содержания не со­ответствует мне, следовательно, отделено от меня и есть только возможность быть моим, так же как и я есть только возможность сомкнуться с ним. Выбор зависит поэтому от неопределенности Я и от определенности некоего содержа­ния. Следовательно, воля из-за этого содержания не сво­бодна, хотя формально она имеет в себе бесконечность;

ей не соответствует ни одно из-этих-содержания, ни в одном из них она не находит поистине саму себя. В произволе содержится то, что содержание определяется быть моим не благодаря природе моей воли, а благодаря случайности: следовательно, я также завишу от этого содержания — в этом и состоит противоречие, заключенное в произволе. Обыкновенный человек полагает, что он свободен, если ему дозволено действовать по своему произволу, между тем именно в произволе заключена причина его несвободы. Если я хочу разумного, то я поступаю не как обособленный индивид, а согласно понятиям нравственности вообще; в нравственном поступке я утверждаю значимость не самого себя, а сути. Совершая же нечто превратное, человек больше всего проявляет свою обособленность. Разумное— это дорога, по которой ходит каждый, на которой никто не выделяется. Когда великие художники завершают свое творение, можно сказать: да, таким оно должно быть; ины­ми словами, обособленность художника совершенно исчез­ла и в произведении не проявляется какая-либо манера. У Фидия нет своей манеры, самый образ живет и выступает из камня. Но чем хуже художник, тем отчетливее мы видим его самого, его обособленность и произвол. Если в рассмотрении произвола остановиться на том, что человек может хотеть того или иного, то это, правда, есть его свобода; однако если твердо помнить, что содержание дано, то человек определяется им и именно в этом аспекте уже не свободен.

§ 16

 Воля может отказаться (§ 5) от того, что она выбрала посредством своего решения (§ 14). Но посредством этой возможности, выходя таким же образом за пределы вся­кого другого содержания, полагаемого ею вместо преж­него, и продолжая это до бесконечности, воля не выходит за пределы конечности, ибо каждое такое содержание от­лично от формы, тем самым конечно и противоположно определенности, есть неопределенность — нерешитель­ность, или абстракция, лишь другой, также односторон­ний момент.

§ 17

Противоречие, которое есть произвол (§ 15), прояв­ляется в качестве диалектики влечений и склонностей в том, что они мешают друг другу, что удовлетворение одного требует подавления другого и пожертвования

удовлетворением другого и т. д., а так как влечение есть лишь простое направление своей определенности, тем са­мым не имеет меры в самом себе, то это подавляющее или жертвующее определение есть случайное решение произвола независимо от того, действует ли он на основе рассудочного расчета: какое влечение даст больше удовлет­ворения, или исходя из других соображений.

Прибавление. Влечения и склонности суть ближайшим образом содержание воли, и лишь рефлексия выше их, но эти влечения сами становятся движущими силами, теснят друг друга, мешают друг другу и все требуют удовлетворе­ния. Если я оттесняю все другие влечения, чтобы отдаться одному из них, я оказываюсь в разрушительной ограни­ченности, ибо тем самым я отказался от моей всеобщности, которая есть система всех влечений. Столь же мало дей­ственно и простое подавление влечений, к чему обычно прибегает рассудок, поскольку нельзя указать меру этого предписания, и подобное требование завершается обычно скукой общих фраз.

§ 18

В отношении оценки влечений диалектика проявляется в том, что в качестве имманентных, тем самым позитив­ных, определения непосредственной воли добры; человек, таким образом, признается от природы добрым. Поскольку же они определения природные, следовательно, вообще противоположны свободе и понятию духа и негативны, их надо истребить, и человек признается, таким образом, от природы злым. С этой точки зрения решение в пользу того или другого утверждения также принадлежит произ­волу.

Прибавление. Христианское учение, согласно которому человек от природы зол, выше другогоучения, признающе­го его от природы добрым; в его философском истолковании христианское учение следует понимать следующим обра­зом. В качестве духа человек есть свободное существо, которое по своему назначению не должно допускать, чтобы его определяли природные импульсы; Поэтому че­ловек в его непосредственном и некультурном состоянии находится в положении, в котором он не должен нахо­диться и от которого он должен освободиться. В этом состоит смысл учения о первородном грехе, без которого христианство не было бы религией свободы.

§ 19

В требовании очищения влечений заключается общее представление, согласно которому они освобождаются от формы своей непосредственной природной определенности и от субъективности и случайности содержания и воз­вращаются к своей субстанциальной сущности. Истинное в этом неопределенном требовании состоит в том, что влечения должны быть разумной системой волеопределения; такое их понимание, развитое из понятия, и есть содержание науки о праве.

Примечание. Содержание этой науки во всех его отдель­ных моментах, таких, как право, собственность, мораль­ность, семья, государство и т. д., можно излагать в такой форме: человек от природы обладает влечением к праву, а также влечением к собственности, к моральности, также влечением к половой любви, влечением к общению и т. д. Если вместо этой формы эмпирической психологии хотят придать изложению философский характер, то в соответ­ствии с тем, что, как было замечено выше, в новейшее время считалось — и еще поныне считается — философи­ей, его получить нетрудно: достаточно сказать, что человек находит в себе как факт своего сознания, что он водит пра­во, собственность, государство и т. д. В дальнейшем высту­пит другая форма того же содержания, которая здесь яв­ляет себя в виде влечений, а именно форма обязанностей.

§ 20

Рефлексия, обращенная на влечения, представляя, оценивая, сопоставляя их друг с другом, а затем с их средствами, следствиями и с целостным их удовлетворе­нием — со счастьем, вносит в этот материал формальную всеобщность и очищает его таким внешним способом от его грубости и варварства. В этом выявлении всеобщности мышления и состоит абсолютная ценность культуры, (ср. § 187).

Прибавление. В идеале счастья мысль уже обладает властью над природной силой влечений, так как она уже не удовлетворяется минутным счастьем, а требует его полно­ты. Это постольку связано с культурой, поскольку и она требует всеобщего. В идеале счастья заключены два момен­та: во-первых, всеобщее, которое выше всех особенностей; во так как содержание этого всеобщего опять-таки лишь всеобщее наслаждение, то здесь вновь выступает единичное и особенное, следовательно, конечное и приходится возвра­щаться к влечению. Поскольку содержание счастья заклю-

чено в субъективности и ощущении каждого, то эта все­общая цель в свою очередь носит частный характер, и в ней' еще нет, следовательно, подлинного единства содержания и формы.

§ 21

Но истина этой формальной всеобщности, которая для себя неопределенна и преднаходит свою определенность в этом материале, есть сама себя определяющая все­общность, воля, свобода. Имея всеобщность, саму себя как бесконечную форму своим содержанием, предметом и целью, она есть не только в себе, но и для себя свободная воля — истинная идея.

Примечание. Самосознание воли как вожделение, вле­чение чувственно и, подобно чувственному вообще, обозна­чает внешнее и тем самым вне-себя-бытие самосознания. Рефлектирующая воля содержит два элемента — упомяну­тый чувственный и мыслящую всеобщность; в себе и для себя сущая воля имеет своим предметом саму волю как таковую, следовательно, себя в своей чистой всеобщнос­ти — во всеобщности, состоящей в том, что непосредствен­ность природности и частность, которой природность обре­менена и которая создается рефлексией, в ней снимаются. Это снятие и возвышение во всеобщность есть то, что называется деятельностью мышления. Самосознание, очи­щающее и возвышающее свой предмет, содержание и цель до этой всеобщности, совершает это в качестве мышления, пролагающего себе путь в воле. Здесь мы достигли того пункта, где становится ясным, что воля есть истинная, свободная воля только как мыслящий интеллект. Раб не знает своей сущности, своей бесконечности, свободы, не знает себя как сущность; а то, что он не знает себя таковым, означает, что он не мыслит себя. Это самосознание, пости­гающее себя посредством мышления как сущность и тем самым освобождающееся от всего случайного и неистин­ного, составляет принцип права, моральности и всей нрав­ственности. Те, кто в философском понимании говорят о праве, моральности, нравственности и при этом хотят исключить мышление, отсылая к чувству, сердцу и душе, к вдохновению, выражают этим то достойное величайшего презрения состояние мысли и науки, когда даже сама нау­ка, погруженная в последнюю степень отчаяния и усталос­ти, утверждает в качестве своего принципа варварство и отсутствие мысли и в той мере, в какой это зависело бы от

дее, лишила бы человека всякой истины, ценности и до­стоинства.

Прибавление. Истиной в философии называется соот­ветствие понятия реальности. Тело, например, есть реаль­ность, душа — понятие; но душа и тело должны соответ­ствовать друг другу. Поэтому мертвый человек еще есть существование, но уже не истинное, а лишь лишенное понятия наличное бытие, поэтому мертвое, тело подверга­ется гниению. Так и воля истинна тогда, когда то, что она водит, ее содержание, тождественно с ней, когда, следо­вательно, свобода водит свободу.

§ 22

В себе и для себя сущая воля истинно бесконечна, ибо ее предмет есть она сама и тем самым этот предмет не есть для нее ни другое, ни предел, а в нем она лишь возврати­лась в саму себя. Далее, она есть не просто возможность, предрасположенность, способность (potentia), а действи­тельно бесконечное (infinitum actu), потому что наличное бытие понятия или его предметная внешность есть само внутреннее.

Примечание. Поэтому когда говорят только о свободной воле как таковой без определения, что она есть в себе и для себя свободная воля, то говорят лишь о предрасполо­женности к свободе или о природной и конечной воле (§ 11) и именно тем самым, несмотря на словоупотребление и мнение, не о свободной воле. Поскольку рассудок постигает бесконечное лишь как нечто отрицательное, а тем самым как потустороннее, то он полагает, что оказывает беско­нечному тем больше чести, чем больше отодвигает его от себя вдаль и отстраняет от себя как нечто чуждое. В сво­бодной воле истинно бесконечное обладает действитель­ностью и наличностью — она сама есть эта в себе наличная идея.

Прибавление. Бесконечность справедливо представля­ли в образе круга, ибо прямая линия идет все дальше и дальше вовне и обозначает лишь отрицательную дурную бесконечность, которая в отличие от истинной бесконеч­ности не возвращается в саму себя. Свободная воля истинно бесконечна, ибо она не только возможность и способность, но ее внешнее наличное бытие есть ее внутреннее, она сама.

§ 23

Только в этой свободе воля находится безусловно у себя, потому что она соотносится только с самой собой и ни с чем больше; тем самым отпадает всякое отношение за­висимости от чего-либо другого. Она истинна, или, вернее, есть сама истина, поскольку ее определение себя состоит в том, что в своем наличном бытии, т. е. как противостоя­щее себе, она есть то же, что ее понятие, или чистое понятие имеет своей целью и реальностью созерцание самого себя.

§ 24

Воля всеобща, потому что в ней сняты всякое ограни­чение и всякая особенная единичность, которая заключа­ется лишь в различии между понятием и его предметом, или содержанием, или, выражая это в другой форме, в различии между ее субъективным для-себя-бытием и ее в-себе-бытием, ее исключающей и заключающей в себе единичностью.

Примечание. Различные определения всеобщности да­ны в логике (см. Энц. филос. наук, § 118—126)19. Тому, кто исходит из представления, здесь прежде всего приходит на ум абстрактная и внешняя всеобщность; но, говоря о в себе и для себя сущей всеобщности, как она определена здесь, не следует думать ни о всеобщности рефлексии, общности или всеполноте, ни об абстрактной всеобщности, стоящей вне единичности, по другую сторону от нее, об абстрактно-рассудочном тождестве (§ 6, прим.). Субстан­ция, имманентный род или имманентная идея самосозна­ния есть в себе конкретная и тем самым для себя сущая всеобщность, понятие свободной воли как объемлющее свой предмет и выходящее за его пределы, проходящее через свое определение всеобщее тождественно в этом определении с собой. В себе и для себя сущее всеобщее есть вообще то, что называется разумным и что может быть постигнуто лишь этим спекулятивным способом.

§ 25

Субъективным применительно к воле вообще называет­ся сторона ее самосознания, единичности (§ 7) в отличие от в себе сущего понятия; поэтому ее субъективностью называется б) чистая форма, абсолютное единство само­сознания с собой, в котором оно как Я-Я просто внутренне и есть абстрактное самодовление — чистая достоверность самой себя, отличная от истины; в) особенность воли в качестве произвола и случайного содержания любых пе-

лей; г) односторонняя форма вообще (§ 8), поскольку водимое, какое оно есть по всему содержанию, есть лишь принадлежащее самосознанию содержание и неосущест­вленная цель.

§ 26

Воля, б) поскольку она имеет саму себя своим опреде­лением и тем самым соответственна своему понятию и истинна, есть всецело объективная воля; в) но объективная воля, взятая вне бесконечной формы самосознания, есть воля, погруженная в свой объект или свое состояние, ка­ковы они суть по своему содержанию,— детская воля, нравственная, а также рабская, суеверная воля и т. д.; г) и, наконец, объективность есть односторонняя форма в противоположность субъективному волеопределению и тем самым непосредственность наличного бытия как внешнего существования; в этом смысле воля становится объектив­ной лишь посредством осуществления своих целей.

Примечание. Эти логические определения субъектив­ности и объективности даны здесь с той особой целью, чтобы, поскольку мы в дальнейшем часто будем употреб­лять эти термины, со всей решительностью указать, что с ними дело обстоит так же, как с другими различиями и противоположными определениями рефлексии, а именно, что благодаря их конечности и тем самым их диалектичес­кой природе они переходят в свою противоположность. Значение же других такого рода определений противопо­ложности остается неизменным для представления и рас­судка, так как их тождество еще внутреннее. Напротив, в воле такие противоположности, которые должны быть абстрактными и вместе с тем определениями воли, могущей быть познанной только как нечто конкретное, сами ведут к этому их тождеству и к смешению их значений — к смешению, которое совершается рассудком лишь бессоз­нательно. Таким образом, воля как в себе сущая свобода есть сама субъективность, а последняя есть, следователь­но, ее понятие и тем самым ее объективность; конечность же есть ее субъективность в противоположность объек­тивности, однако именно в этой противоположности воля не у себя, переплетена с объектом, и ее конечность состоит также и в том, что она не субъективна и т. д. Поэтому смысл субъективного или объективного в воле Должен быть в дальнейшем каждый раз понят из контек­ста, указывающего, какое положение они занимают в со­отношении с тотальностью.

Прибавление. Обычно полагают, что субъективное и объективное твердо противостоят друг другу. Однако это не так, ибо они скорее переходят друг в друга, поскольку они не абстрактные определения, подобно позитивному и негативному, а имеют уже более конкретное значение. Если мы рассмотрим сначала выражение субъективное, то окажется, что это может означать цель только определен­ного субъекта. В этом смысле очень плохое произведение искусства, которое не достигло поставленной цели, лишь субъективно. Однако это выражение может быть примене­но и к содержанию воли, тогда оно приблизительно означает то же, что произвольное: субъективное содержа­ние есть содержание, принадлежащее только субъекту. Так, например, дурные поступки — поступки только субъ­ективные. Субъективным может быть также названо то чистое пустое Я, имеющее своим предметом лишь самого себя и обладающее силой абстрагироваться от всякого дальнейшего содержания. Субъективность имеет, следова­тельно, как совершенно частное, так и высокоправомерное значение, так как все, что я должен признать, имеет своей задачей стать моим и обрести во мне силу. Бесконечная жадность субъективности и состоит в том, чтобы сосредото­чить и поглотить все в этом простом источнике чистого Я. Не менее различно можно понимать и объективное. Под объективным можно понимать все, что мы делаем для себя предметным, будь то действительно существующее или только мысли, которые мы противопоставляем себе; под этим выражением понимают также непосредственность наличного бытия, в котором должна реализоваться цель; даже если эта цель носит совершенно частный и субъек­тивный характер, мы называем ее объективной, когда она являет себя. Но объективна и та воля, в которой есть истина. Так, Божия воля, нравственная воля объективны. И наконец, объективной можно назвать и такую волю, которая полностью погружена в свой объект, детскую волю, связанную с доверием и не обладающую субъективной свободой, а также рабскую волю, которая еще не знает себя свободной и поэтому есть безвольная воля. В этом смысле объективна всякая воля, которая действует, ру­ководствуясь чужим авторитетом, и еще не завершила бесконечного возвращения в себя.

§ 27

Абсолютное определение, или, если угодно, абсолютное влечение, свободного духа (§21) состоит в том, чтобы его

свобода была для него предметом, объективным как в том смысле, чтобы она была в качестве разумной системы его самого, так и в том смысле, чтобы она была непосредствен-;

ной действительностью (§ 26), чтобы быть для себя, быть в качестве идеи тем, что воля есть в себе; абстрактное понятие идеи воли есть вообще свободная воля, валящая свободную волю.

§ 28

Деятельность воли, заключающаяся в том, чтобы снять противоречие между субъективностью и объективностью, переместить свои цели из первого определения во второе и в объективности вместе с тем остаться у себя, эта дея­тельность есть не только формальный способ сознания (§ 8), где объективность есть только как непосредственная действительность, но и существенное развитие субстанци­ального содержания идеи (§21),— развитие, где понятие определяет идею, которая сама сначала абстрактна, к тотальности ее системы; в качестве субстанциальной эта тотальность системы независима от противоположности между лишь субъективной целью и ее реализацией и есть одно и то же в этих обеих формах.

§ 29

Право состоит в том, что наличное бытие вообще есть наличное бытие свободной воли. Тем самым право есть вообще свобода как идея.

Примечание. Определение Канта («Метафизические начала учения о праве», Введение)20 и общепринятое определение, которое гласит: «Ограничение моей свободы или произвола таким образом, чтобы он мог существовать согласно всеобщему закону совместно с произволом каж­дого другого человека, есть главный момент»,— содержат отчасти только негативное определение, определение ог­раничения, отчасти же позитивное определение, всеобщий, или так называемый закон разума — соответствие произ­вола одного произволу другого — сводится в нем к извест­ному формальному тождеству и закону противоречия. В приведенной дефиниции права содержится распростра­ненное со времен Руссо21 воззрение, согласно которому субстанциальной основой и первой должна быть воля не как в себе и для себя сущая, разумная воля, дух не как истинный дух, а как особенный индивид, как воля единич­ного в ее, свойственном ей произволе. В соответствии с этим принципом, если он будет принят, разумное может

быть только тем, что ограничивает эту свободу, что есть не имманентно разумное, а лишь внешне формальное, всеоб­щее. Это воззрение настолько же лишено всякой спеку­лятивной мысли и отвергнуто философским понятием, насколько ужасны те явления, которые оно вызвало в умах люди и в действительности; параллелью им может служить лишь поверхностность мыслей, на которых они основывались.

§ 30

Право есть нечто святое вообще уже потому, что оно есть наличное бытие абсолютного понятия, самосознатель­ной свободы. Формализм же права (а затем и формализм обязанности) возникает из различия между ступенями в развитии понятия свободы. По сравнению с более формаль­ным, т. е. более абстрактным и поэтому более ограничен­ным, правом та сфера и ступень духа, на которой он довел в себе до определенности и действительности содержащи­еся в его идее дальнейшие моменты, имеет в качестве более конкретной в себе, более богатой и истинно всеобщей и более высокое право.

Примечание. Каждая ступень развития идеи свободы обладает своим собственным правом, так как она есть на­личное бытие свободы в одном из ее определений. Когда говорят о противоположности между моральностью, нрав­ственностью, с одной стороны, и правом — с другой, то под правом понимают лишь первое формальное право абстракт­ной личности. Моральность, нравственность, государствен­ный интерес каждое в отдельности представляют собой особое право, так как каждая из этих форм есть определе­ние и наличное бытие свободы. Коллизия между ними мо­жет произойти лишь постольку, поскольку все они находят­ся на одной и той же линии и являются правом; если бы моральная точка зрения духа не была также правом, свободой в одной из ее форм, она вообще не могла бы вступить в коллизию с правом личности или с каким-либо другим правом, потому что такое право содержит в себе понятие свободы, высшее определение духа, по отношению к которому иное есть нечто лишенное субстанции. Но в коллизии содержится и другой момент, а именно что все эти формы права ограниченны и, следовательно, подчине­ны друг другу; только право мирового духа есть неограни­ченно абсолютное.

§ 31

Метод, согласно которому в науке понятие развивается из себя самого и есть лишь имманентное продвижение и порождение своих определений — продвижение не посредством уверения, что существуют различные отноше­ния, и посредством следующего затем применения все­общего к такому откуда-то взятому материалу,— этот метод здесь также предполагается известным из «Логики».

Примечание. Движущий принцип понятия в качестве не только разрушающего, но и порождающего обособления всеобщего я называю диалектикой, следовательно, это диалектика не в том смысле, что она разрушает, запутыва­ет, ведет в разные стороны данные чувства и вообще предмет непосредственного сознания, положение и т. д. и ставит своей целью лишь доказать противоположное. Не этот негативный способ рассуждения, который часто встре­чается и у Платона, я называю диалектикой. Эта отрица­тельная диалектика может рассматривать как свой послед­ний результат нечто противоположное определенному представлению, причем либо решительно, как скептицизм древних, согласно которому вывод сводился к противоре­чию данному представлению, либо более неопределенно, как возможность приближения к истине,— вывод совре­менной половинчатости в мышлении. Высшая диалектика понятия состоит в том, чтобы рассматривать определение не только как предел и нечто противоположное, но поро­дить из него позитивное содержание и позитивный ре­зультат, посредством чего она только и есть развитие и имманентное продвижение. Такая диалектика есть не внешнее деяние субъективного мышления, а собственная душа содержания, из которой органически вырастают ее ветви и плоды. Мышление в качестве субъективного лишь наблюдает это развитие идеи как собственную деятельность ее разума, ничего со своей стороны к нему не добавляя. Рассматривать что-либо разумно означает не привносить извне разум в этот предмет, обрабатывая его таким образом, но видеть предмет для себя разумным; здесь дух в своей свободе, высшая вершина самосознательного разума, сообщает себе действительность и порождает себя как существующий мир; дело науки только в том, чтобы осознать эту собственную работу разума предмета.

§ 32

Определения, возникающие в процессе развития поня­тия, с одной стороны, сами суть понятия, с другой — так

как понятие есть существенно идея, они выступают в форме наличного бытия, и ряд таких понятий есть вместе с тем и ряд образований; так их и следует рассматривать в науке.

Примечание. В более спекулятивном смысле способ наличного бытия понятия и его определенность — одно к то же. Однако следует заметить, что моменты, результат которых есть определенная далее форма, предшествуют ему в научном развитии идеи как определения понятия, но не во временном развитии как образования. Так, идея, определенная как семья, имеет своей предпосылкой опре­деления понятия, результатом которых она будет пред­ставлена в дальнейшем изложении. Однако то, что внутрен­ние предпосылки и для себя уже существуют как образо­вания, как право собственности, договор, моральность,— это другая сторона развития, которое лишь в высшей, более завершенной стадии образования приходит к этому свойственному ей оформленному наличному бытию своих моментов.

Прибавление. Идея должна все больше развиваться в себе, поскольку вначале она лишь абстрактное понятие. Но это начальное абстрактное понятие никогда не теряется, оно становится все богаче в себе, и последнее его определение — самое богатое. Прежде лишь в себе сущие определения достигают благодаря этому своей свободной самостоятельности, но таким образом, что понятие остает­ся прочно соединяющей их душой, которая лишь посред­ством имманентного действия достигает своих собственных различий. Поэтому нельзя сказать, что понятие приходит к чему-то новому, в этом развитии последнее определение вновь совпадает с первым. Если, таким образом, кажется, что понятие в своем наличном бытии распалось, то это лишь видимость, которая и оказывается таковой в дальней­шем движении, так как все единичности в конце концов вновь возвращаются в понятие всеобщего. В эмпирических науках обычно анализируют то, что преднайдено в пред­ставлении, и, когда единичное приводят к тому, что в них общее, это называют понятием. Мы так не поступаем, ибо хотим только наблюдать, как понятие само определяет се­бя, и заставляем себя ничего не прибавлять к этому процессу из нашего мнения и мышления. То, что мы полу­чаем таким образом, есть ряд мыслей и другой ряд, ряд наличие сущих форм, причем может случиться, что вре­менная последовательность окажется в действительном явлении иной, чем последовательность понятия. Так,

например, нельзя сказать, что собственность существовала раньше семьи, и тем не менее она рассматривается до нее. Здесь, следовательно, можно было бы задать вопрос, почему мы не начинаем с высшего, т. е. с конкретно истинного Ответом будет: именно потому, что мы хотим видеть истинное в форме результата, а для этого существенно необ­ходимо сначала постигнуть само абстрактное понятие. То, что действительно, образ понятия, тем самым для нас — последующее и дальнейшее, хотя бы оно и было первым в самой действительности. Наше продвижение состоит в том, чтобы абстрактные формы явили себя не как для себя пребывающие, а как неистинные,





 
polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.